еще немножко, это закончится

Всем привет! Я медленно начинаю искать себе новое жилье: в кампусе МГУ я уже чуть больше полутора лет, но через полгода я заканчиваю аспирантуру и, вероятно, дописывать кандидатскую хотела бы уже спокойно где-то в новой жизни, если получится.
На данный момент я работаю на постоянной основе в двух институциях: Высшей школе экономики и Московском институте психоанализа – веду разные дисциплины в своей предметной области (философия), а также сотрудничаю с издательством Библиороссика (в основном, как редактор). Занятость распределяется нелинейно: могу отсутствовать 6 дней в неделю, а могу почти неделю работать удаленно / писать текст, я много пишу и предпочитаю делать это дома. До кампуса я 4 года прожила в одной легендарной квартире, по которой я скучаю до сих, и которая пала под собянинскими войнами за реновацию, где мы жили очень добрососедски – мечтаю этот опыт повторить. Я в быту крайне неконфликтный и договороспособный человек, да и в принципе поддерживающий и помогающий просто потому, что считаю, что так необходимо.
Ищу я комнату, более или менее просторную и светлую, но также рассмотрю квартиры для съема с подругой.
Важно! У меня есть кошка Салли. Она для меня в приоритете, так что в первую очередь мне нужно, чтобы вы были этому рады. Она ласковая и игривая, с характером, но очень любит внимание и с людьми сходится достаточно быстро, если те к ней добры (но и, конечно, делают так, как она хочет). К другим котам, кстати, заедем без проблем, опыт есть, и я наоборот буду рада.
Еще у меня достаточно большая библиотека редких книг.
Только после пробуждения лицо мученицы по дефолту, но мне и самой непросто это в зеркале видеть, сами, думаю, понимаете.
Мой бюджет за комнату – очень желательно до 30к вместе с к/у.
Ну и да, я ищу на долгий срок, по крайней мере от года.
Буду благодарна за репост и всякое такое!

фото для привлечения внимания: мои студентки подумали, что у меня недостаточно шиза, и решили "одеться в меня" :)
(да, я хвастаюсь)

«В одной из бесед Сартр заявил примерно следующее: "Если коммунистическая гипотеза не верна, если она неосуществима, значит род человеческий ничем не лучше семейства муравьев или термитов". Что он хотел сказать? то, что, если конкуренция, "свободный рынок", домогательство маленьких радостей и стены, что защищают вас от желания слабых, являются альфой и омегой всякого существования – коллективного или частного, – то зверье человеческое гроша ломанного не стоит» (Бадью, "Обстоятельства-4. Что именует имя Саркози?" 2007)

...уж не знаю, куда делся этот проклятый язык, но он куда-то опять подевался в заботах и тревогах. Не могу выразить ни одну мысль за эти дня три – остался какой-то болтанный, лоллардовский (язык), который чего-то бормочет, но как будто (я все-таки не лоллард) не выговаривает: своеобразная поэтика, конечно, но я сейчас и не в настроении на другие типы выражения. Отчасти все из-за утренней бессонницы, которая, впрочем, каким-то образом сговаривается с ночной на обмен (и за это ей большое спасибо). И вот я думаю: интересно, а что будет, если я буду крепко и достаточно спать? ведь у меня такое измерение в принципе отсутствует лет с восемнадцати. Удручает со сном бессмысленность симптома: его не возлюбить, ибо он, по сути, не структурирует никакой тип деятельности, только негативно, но такой воистину бессмысленной негацией, буквальным ничто-без-смысла, чистым ничто. Но, помнится, что в школу я любила ходить без сна: так все было в дымке, а любые артикулированные звуки обращались в одномерный фон vox confusa; на уроках я писала стихи и рисовала каракули в тетради. И крепко засыпала после. Да и вообще интересовали измененные состояния сознания – я тогда еще не знала, что каждый человек уникален и абсолютно не-уникален одновременно, и уж как раз их достаточно.
Но также есть гипотеза, что спать невозможно при таком количестве дел, поэтому фантазии о захвате овального кабинета надо втискивать в какую-то усредненную темпоральность и строго разводить во времени с другими важными делами.
Эта гипотеза опирается, впрочем, на сommon sense, он же чаще всего встроен в господские дискурсы: кто это такой у нас умный советует life-work balance, дайте-ка я на вас внимательно посмотрю, когда мир в огне.
Зато решила действовать в недосыпе как Трамп – неожиданным образом. Раз настроение плохое, баллы у студентов будут хорошие. Жалко, конечно, что у него наоборот.
Ладно, язык как-то подсобрался даже, вполне себе синтаксис.
Завтра попробую к тексту. Разработка гипотезы, даже дочерней, судя по всему, самый неприятный этап работы – какие-то вбросы повсюду, осколки, трещины, все спотыкается об самое себя, что-то вовсе будет умерщвлено и еще об этом не знает. О небеса

На смерть Николая Комягина

Автор: Lina

Есть новости, которые еще способны шокировать — причем больше, чем любые политические передряги, не вызывающие уже ничего, кроме отвращения и усталости. Умер солист группы Shortparis Николай Комягин, ему было всего 39 лет. Как пишут, после тренировки по боксу стало плохо. Первое впечатление  — шок, что понятно, а второе — ужас. И второе нуждается в пояснении.

В левой и не только среде давно велись споры вокруг группы Shortparis. Музыкальный критик Александр Горбачев уже емко резюмировал те баталии, опередив этот некролог, поэтому просто процитирую:

"одиссею Shortparis можно истолковать двумя способами. Первое: все это было предостережением. Главной стихией Shortparis и с точки зрения звука, и с точки зрения визуальности всегда оказывалось насилие; это в чистом виде музыка из-под палки. Так Комягин со товарищи предупреждали о ползучей милитаризации общества и подготовке к войне; они били в набат — просто делали это в слишком нерегулярном ритме. Второе: все это было эстетизацией. Сознавая нутряную сущность государства, которое сделало жестокость и ложь средствами выживания на всех этажах социальной лестницы, Shortparis придали злу заманчивую красоту, изготовили яркую и броскую упаковку, а она в конечном счете констатировала неизбывность происходящего — и подменяла импульс борьбы предложением полюбоваться".

Парадоксальным образом соглашусь и с теми, и с другими. В эпоху до 2022 года Shortparis как явление для меня относились к первой категории, это был голос всего молодого поколения, предчувствовавшего что-то очень нехорошее и вытаскивавшее насилие из темных углов, в которых оно обычно и осуществляется. Эстетизация здесь служила переходом от того, что принято называть "чернухой", к доступному культурному плану — языку, который способен воспринять благополучный городской потребитель. При этом надо понимать, что, несмотря на эту операцию, для многих Комягин и группа оставались слишком мрачными. Вот и всякие политические комментаторы, традиционно мало разбирающиеся в музыке, пишут, что группа играла в жанре "русская хтонь". Между тем группа как раз пыталась сказать, что хтонь — это не где-то в глубинке, где из столичной перспективы живут страшно неблагополучные семьи, голодные рабочие и прочий русский народ. Хтонь становится хтонью именно тогда, когда старательно вытесняется, даже если она буквально у вас за стенкой. Окей, как бы говорит группа, психика не может воспринять столько боли — давайте найдем такую форму, в которой можно будет об этом говорить с теми, кто не привык думать о проблемах.

Но вот после 2022 года накопленные зло и противоречия, до того сдерживаемые по углам и властным коридорам, выплеснулись в "политику другими средствами". И найденная форма перестала работать, став избыточной, слишком эстетской, слишком благополучной для нового периода, хотя группа пыталась пересобрать себя в новых синглах и клипах. Концерты Shortparis в России, разумеется, запретили. И вот здесь Николай совершил свой главный перформанс, который не может не вызывать уважения: он никуда не уехал, хотя мог бы зарабатывать на желании некоторых оппозиционно настроенных эмигрантов прикоснуться к родной "русской хтони" и утвердиться в правильности собственного выбора. При этом, насколько известно, Николай очень внимательно относился к критике и отзывам, и переживал, когда его, парня из Новокузнецка, обвиняли в чем-то вроде позерства и подмене борьбы эстетическими жестами.

А теперь представьте, что вы своим творчеством пытались высветить ту концентрацию насилия и зла, которые вылились в 2022 год, видели надежду в низовом левом движении и, в отличие от многих левых, смогли посредством музыки и искусства сформулировать заметное не только андеграунду и левым сообществам высказывание, и не дожить хотя бы до намека на изменения. Именно это вызывает ужас и, конечно, скорбь.

Но будущее по-прежнему за низовым левым движением — в этом Николай был совершенно прав.

Как будто брат умер. Похожее было для меня со смертью Ольги Липовской

Но я категорически не согласна ни с одной интерпретацией его работы, сейчас даже до ярости. Напишу

о Николае Комягине (1)

Эти критики, беспокоящиеся за простой народ, который не поймет, как воспользоваться поэзией, эти великие разделители чувственного, которые, чаще всего, ничего сами не произвели, которые – это та же линия фронта – не способны объяснить смысл текстов, потому что, на самом деле, сами не понимают или не верят в то, что читают, увлекая мысль и интерпретацию за той пленкой, которая облекает депрессивный зрачок, – именно эти люди в основной своей массе критиковали Shortparis за эстетизм-вообще (читай: народное = тупое) и даже "эстетизацию насилия", – каким-то чудным образом полагая, что субъект, который с подобным насилием знаком, не владеет той тонкостью чувства, чтобы увидеть критику насилия за тем мрачным сиянием, в которое облекал Николай то, что было ему знакомо. Я намеренно говорю именно о чувстве, не удваивая его в эстетическое [чувство] и апеллируя к области имплицитной эстетики как области чувственно воспринимаемого до утверждения собственно области эстетики в рамках философии, довольно, как известно, поздней. Полагаю, что это от страсти к аналогиям, которые почти всегда лживы: государство – это такой же-де партнер, или родитель, который вас уничтожает. Но это не совсем так, я даже не буду комментировать. Очаровательная инверсия, произошедшая с понятием "левой меланхолии", которую от лености мысли приписывают всему, что не похоже на Марсельезу, незамысловато ставя диагноз "эпохе" и используя одновременно как лейбл романтического героя/героини. И, конечно, тоскуя о времени, когда Марсельеза была возможна. Так вот, это не сексуально, это очень жалко. Суть меланхолии – в интроекции объекта, в отсутствии сопротивления. Вся поэзия, а Shortparis – это именно поэзия в самом классическом смысле поэта как певца – пропитана духом этого сопротивления. В конце концов, она сама себя разоблачает в словах. Я намеренно пишу о разоблачении в словах: она не называет себя поэзией сопротивления, она разоблачает в словах свой дух.
Смешение двух порядков – порядков дескрипции и предписания – порождает эту неуемную страсть к обличению пролетария, который посмел прикоснуться к "высокому искусству" в порядке дескрипции, хотя и предписания у него предостаточно. Но и эта дескрипция была самым глубоким образом плоть от плоти сопротивления. В предписании же сквозило то, что эти критики никогда не могли себе позволить, но чем и не могли вдохновиться. Но и нельзя таких вдохновить.

о Николае Комягине (2)

С Shortparis же систематически была анекдотическая ситуация, когда битый небитого везет: кучка этих самых посткритических посткритиков из интеллигентских сред, родившихся с книжкой в беззубом младенческом рту, объясняла парню из рабочего Новокузнецка, как простоту описывать правильно, чтобы другие поняли. Он так и пел, кстати: "Слова должны разрывать ткань реальности / Мне об этом сказал муж начальницы".
Под словом он понимал одни сальности. Как, впрочем, и я.
Вопрос, который следует задать себе в ситуации, когда человек в твоей картине мира оказывается непроходимым идиотом, которому надо объяснить, что Shortparis рабочего не романтизирует, а вообще-то жизнь рабочего сама по себе полна горькой поэзии, жизнь каждого рабочего полна этой горькой поэзии, как и жизнь всякого бедняка, – этот вопрос, на мой скромный взгляд, заключается в следующем: точно ли я знаю, о чем я говорю? а не знает ли кое-что парень из Новокузнецка об этом больше, чем я? не я ли идентифицируюсь с агрессором, полагая, что искусство – не для них? ведь искусство – это новаторство (и вопреки унылым редупликативным предписаниям самовоспроизводящегося дискурса пост-, только это и есть искусство), иначе измерения искусства вообще не существует – ничто не вырывает из порядка действительности, что бы под той ни разумелось (предвосхищая возражение: вырывает не только "новое", но в рамках искусства – да), искусство – это всегда другой язык, не тот же самый.
Но не является ли это все, поставлю еще такой не вполне неприличный вопрос, как раз разновидностью культурного ресентимента: мало того, что он очевидно знает что-то такое и видит что-то такое, чего не видел/а я (достоверной информации о происхождении Николая нет, но уровень его аффективного подключения к сюжетам говорит о том, что они ему очень хорошо известны, – и также уровень их, этих сюжетов, часто неочевидной детализации), так он еще диктует некие эстетические порядки обращения с этим чем-то таким. Малые сии заговорили, и заговорили как-то умно.
А вдруг в них еще кипит какая-то такая ярость, неизвестная уже противоречивому нашему критику. Непорядок.

о Николае Комягине (3)

Очень мне горько и злобно и очень жаль, что я с ним не познакомилась, я действительно чувствовала его как такого брата, и мне очень чувственно понятны нападки на него: тебе объясняют, как на самом деле надо решать политические проблемы, на что обращать внимание, чтобы освободить народ, как с ним разговаривать. "С ним". Конечно, все это делают люди, которые понятия не имеют, как вообще функционирует "народ", то есть люди не из интеллигентских семей, и по сути мешают облекать в интеллектуальную и художественную форму то, что и есть это самое для них неизвестное, и еще совершая при этом перформатив: показывая нищету разделения чувственного (забываю уже отсылать к Рансьеру, вот отсылаю).
Новизна, товарищи, вы ищите новизну, страдаете о ней? Так вот, рабочая история культуры толком не написана.
То, как показывал это Николай, изрядно многих раздражало. И эта странная гипотеза: он облекал такую жизнь в язык, понятный потребителям. Это какой? Сколько имен для простого факта, что так можно чувствовать то, что происходит! Черт бы вас всех побрал. Как много еще не написано, вот о чем это говорит. Как многого не знает "интеллектуал". Просто, обратите на это внимание, не верит, что возможно удерживание двух измерений: что, грубо говоря, есть субъект, который имеет развитое эстетическое чувство и одновременно знаком с такого рода реальностью, следовательно, он описывает ее так. А в его текстах были такие вещи, которые знает только чувак из рабочей среды, это без всякого сомнения.
Как же я это, блядь, ненавижу.
Короче, просто РИП, самая светлая память тебе, брат Коля, какая вообще может быть. Но она и будет.

так злюсь, на Сигму что ли заверстать это все

и анекдот о приключениях эзопова языка: некоторые добрые люди, вероятно, подумали, зайдя на мою страницу, что "подруга" в посте о поиске жилья – это эвфемизм подруги, так сказать, жизни, и мне трижды (!) предложили двухкомнатные квартиры с общей спальней и гостиной. Даже не хочется их расстраивать

Много думаю о психоанализе в последнюю неделю, надо как-то соотнестись однажды со временем и что-то понабрасывать. Вот, например, все-таки эта позиция: психоанализ – дискурс без Господина (редуцирую, конечно), что она вообще значит, если – как, впрочем, дурак – не вестись на определенный лакановский апломб? допустим, психоаналитик – это тот, кто слышит речь, которая у субъекта часто оказывается обманчивой, то есть в ней говорит нечто еще, а очень часто – и вовсе противоположное. Я в анализе скоро 6 лет, и я неплохо слышу уже сама, когда начинаю нести какую-то дурь – оправдываться, рационализировать, пытаться казаться не тем, кто есть, уносить себя в какие-то, короче говоря, дали, то есть предлагать себе / собеседнику то, что призвано сказать что-то еще. То есть, грубо говоря, отсутствие Господина – это отсутствие измерения требования в речи к Другому, ситуация, прямо скажем, воображаемая трансцендентально до известной степени. И все это ок, когда оно в кабинете, ситуации стерильной, ситуации искусственной, имеющей дело с буквально с монадой, предельно замкнутой, но отражающей в себе всю космологию и интерпретирующей весь универсум значений.
Проблемы возникают там, где лакановский психоанализ претендует на теорию политики, а в психоанализе эта теория политики есть. Дискурс Господина берет свое начало, конечно, в диалектике господина и раба, у которой немало интерпретаций. Одна из интерпретаций – раб обречен на становление господином, для политики отсюда выходит, что требование более справедливого мира – это требование нового господина. При этом психоанализ одновременно не может и одновременно не может не иметь отношений с политикой, отсюда его странная ее теория: субъект подвергается реальности дискриминации, которая интерпретируется им в рамках собственной игры означающих, но не сводима к этой игре, ее требование справедливости выражается как требование к Другому, именно с ней (и только с ней, очевидно) может работать психоаналитик, но за счет определенного лакановского апломба психоанализ оказывается слеп к месту, где ему топологически самому сложно произвести демаркацию в пропозиции "если у вас паранойя, это еще не значит, что вас не преследуют" и вице верса. Эта демаркация, более того, возможна только как эвристическая, она не дана в чистом виде, разумеется, не дана эмпирически. Речь не о том, что аналитик должен как-то валидировать субъекта. Речь идет о статусе реального и как с ним обходиться вне зависимости от уникальной интерпретативной игры самого субъекта. В общем, психоанализ в принципе смог занять такую позицию потому, что было социально ангажированное знание, которое брало на себя роль ответчика по вопросу политических сил. Но у меня пока ощущение, что именно эта проблема – а она высвечивается в речи Лакана, в его, на мой взгляд, слепом пятне – не дает возможности психоанализу обобществиться.

Еще к заметкам о психоанализе. Чтобы воспринять речь, которую аналитик обращает к анализанту, как относящуюся к той специфической игре означающих, что порождает особый тип реакций на вполне, может быть, действительные события несправедливости, необходимо заранее произвести тот разрез, который психоанализ и призван произвести внутри собственно анализа: минимально различить себя и другого, перестать интересоваться отношениями с самим аналитиком (которыми захвачен анализант в начале своего анализа), сущностно, а не декларативно, понять, что в кабинете речь может идти исключительно о событиях психики. Это, на мой взгляд, и составляет главную политическую проблему психоанализа: тот факт, что анализант, если это анализант, находящийся в зримой, структурной цепи угнетения, то есть его проблемы далеко не с одной мамочкой, но с мамочкой, конечно, тоже, потому что у всех есть с ней проблемы, включая ее саму, – итак, что на такого анализанта, как обычно в структурном угнетении и бывает, что не может не забавлять, накладывается куда больше обязательств, чем на других: от него требуется прийти на анализ отчасти проанализированным, чтобы при первом же фрустрирующем комментарии психоаналитика не убежать от этого циничного мудака далеко и надолго, потому что он кое-что не видит. А он не то чтобы не видит, но это ведь еще предстоит выяснить? так замыкается круг. Поэтому многие от аналитиков и убегают, и несмотря на то, что в последний год я начинаю понимать, что я благодарна анализу, непосредственно моему аналитику и даже себе (за то, что я не сбежала и при этом ничего не ждала – меня, однако, держало упорствование аналитика, то, что я видела, насколько он убежден в действии метода и еще отдельно вещи, за которые я его уважаю лично), – короче, несмотря на это, я не могу бросить камень ни в одного субалтерна, который психоаналитическую практику отвергнул. Самое неприятное здесь то, что она действительно работающая и значит субалтерну в первую очередь и нужна, и необходимо что-то со всем этим поэтому делать. Продолжение следует

С другой стороны, я вот сейчас думаю. Допустим, у вас так называемая травма брошенности, и вы действительно вообще-то пребываете в отношениях с человеком, которых вас не любит. Драма поп-психологии располагается примерно тут – в подмене реального отвержения отвержением воображаемым, но они просто-напросто совпадают. Грубо говоря, это парадокс того же вида – если у вас травма брошенности, это еще не значит, что вас на самом деле не желают бросить. "Исцеление", если можно так выразиться, начинается где-то здесь – с того, чтобы разобраться с этой вообще-то чудовищно сложной диалектикой. Но будет ошибочно полагать, что парадокс одного вида, то есть эта математическая, то есть бессодержательная, импликация, реализует себя одинаково в разных сферах – с тем, что, предположим, от вас хотят уйти (если вы конечно не совершили предварительно грубый косяк перед партнером), вы ничего сделать не можете, но хитрый коррелят этой действительности вы можете обуздать (и в дальнейшем на вашу жизнь это повлияет прямо). Но в случае с системной несправедливостью все не так: ее противоположное может быть сутью вашего желания, представляющей в принципе сердце политического (напомню, что политические науки и политика – это как минимум научные/профессиональные поля), и тогда простым разбирательством с психикой дело не обойдется, налицо существенная конфронтация, возможно, неразрешимая, конечно, но, как я думаю, вопрос все-таки в другом: во-первых, в том, каким образом психоанализ с этим ядром обходится. Ведь, как я уже кое-где говорила, проблема не в статусе-кво психоанализа, а в теории политики, которая у психоанализа есть – и эта теория, как мне представляется пока, неопределенная

Да не задевают меня эти пальцы вниз, я почти шесть хожу к аналитику, пишу же... Но я их не уберу...