Еще осенью была в Fondation Alaïa, но тогда не дошли руки написать; оказывается, выставка до сих пор открыта.
Экспозиция Alaïa/Gres построена на сопоставлении двух дизайнеров, Алайи и мадам Гре, чьи вещи Аззедин коллекционировал. Связка между ними — это схожий взгляд на женский силуэт и хитроумные драпировки в основе изделий.
В концепции выставки есть что-то непривычное для современной повестки: вместо заявлений об уникальности здесь показывают связь с тем, что было до. Я вижу в этом смелый кураторский ход — не испугаться и поставить рядом во многом похожие вещи. Удивительным образом это имеет обратный эффект: сначала подсвечивает родственные черты, после — выделяет особенности каждого автора.
Сам музей — очень искреннее и интимное пространство. Здесь нет технологий или очереди за билетами, отсюда ощущение, что ты в гостях. Во дворе я увидела сотрудников ателье: все были в белых хрустящих халатах, курили и о чем-то смеялись. Там же книжный, совмещенный с кафе. Вместо книг рассматриваешь детали обстановки: мебель Жана Пруве, свет Сержа Мулье — все из коллекции дизайнера.
Экспозиция Alaïa/Gres построена на сопоставлении двух дизайнеров, Алайи и мадам Гре, чьи вещи Аззедин коллекционировал. Связка между ними — это схожий взгляд на женский силуэт и хитроумные драпировки в основе изделий.
В концепции выставки есть что-то непривычное для современной повестки: вместо заявлений об уникальности здесь показывают связь с тем, что было до. Я вижу в этом смелый кураторский ход — не испугаться и поставить рядом во многом похожие вещи. Удивительным образом это имеет обратный эффект: сначала подсвечивает родственные черты, после — выделяет особенности каждого автора.
Сам музей — очень искреннее и интимное пространство. Здесь нет технологий или очереди за билетами, отсюда ощущение, что ты в гостях. Во дворе я увидела сотрудников ателье: все были в белых хрустящих халатах, курили и о чем-то смеялись. Там же книжный, совмещенный с кафе. Вместо книг рассматриваешь детали обстановки: мебель Жана Пруве, свет Сержа Мулье — все из коллекции дизайнера.
❤29
Дочитала биографию Ли Миллер, с которой провела последние месяцы, — это книга о фотографе, времени и их взаимосвязи. Наверное, первое издание, которое показывает Миллер как автора, а не музу. Главы соответствуют периодам ее карьеры: вместе с городами менялись жанры и иногда мужчины.
В Миллер меня всегда цепляла ее дуальность: она одинаково талантливо снимала моду и военные репортажи. Чтобы коротко описать героиню, достаточно одной цитаты — начало войны она встретила фразой Isn’t it exciting?. Несколько лет носила в кармане адрес квартиры Гитлера в Мюнхене, чтобы в нужный день оказаться там и сделать снимки, от которых стынет кровь; самый известный — портрет в его ванной.
Текст постепенно отвечает на вопрос, как устроены ее фотографии: смелость в кадре начинается со смелости в жизни.
В Миллер меня всегда цепляла ее дуальность: она одинаково талантливо снимала моду и военные репортажи. Чтобы коротко описать героиню, достаточно одной цитаты — начало войны она встретила фразой Isn’t it exciting?. Несколько лет носила в кармане адрес квартиры Гитлера в Мюнхене, чтобы в нужный день оказаться там и сделать снимки, от которых стынет кровь; самый известный — портрет в его ванной.
Текст постепенно отвечает на вопрос, как устроены ее фотографии: смелость в кадре начинается со смелости в жизни.
❤30
Занятие выходного дня — листаю каталог прошедшего аукциона Sotheby’s с дизайном ХХ века. Помимо того, что это просто очень красиво, можно открыть новых для себя авторов.
Находка мая — Rose Adler, которая создавала книжные обложки в эпоху ар-деко и, помимо них, выпустила несколько предметов, ловко сочетающих черты японского стиля и присущую 20-м декоративность. Особенно впечатлили ее correspondence boxes, небольшие шкатулки, в которых хранили письма.
Рассматриваю предметы с тем же любопытством, что и фотографии, — есть ощущение, что и те, и другие сделаны по одному принципу, просто в разных «объемах».
Находка мая — Rose Adler, которая создавала книжные обложки в эпоху ар-деко и, помимо них, выпустила несколько предметов, ловко сочетающих черты японского стиля и присущую 20-м декоративность. Особенно впечатлили ее correspondence boxes, небольшие шкатулки, в которых хранили письма.
Рассматриваю предметы с тем же любопытством, что и фотографии, — есть ощущение, что и те, и другие сделаны по одному принципу, просто в разных «объемах».
❤23
На почту пришел новый лукбук проекта Etereo Vintage — письма от них всегда начинаются с фразы for your viewing pleasure. Я люблю их съемки за эффектную стилизацию и особенные вещи.
Рассматривая кадры, я задумалась, как работает ностальгия в фотографии. Обычно этот прием связывают с архивной эстетикой и намеренным «состариванием» кадра. Мне же кажется, что в основе всегда лежит чувство — мы обращаемся к предыдущим десятилетиям, чтобы найти в них что-то, чего нам не хватает.
Команда проекта скучает не по середине века, а по времени, когда такие вещи были уместны и понятны, по тому образу женщины и ее элегантности. Если переложить принцип на другие эпохи, получится, что ностальгия заимствует не столько стиль, сколько характер своего времени.
Например, нулевые для многих про юность и связанные с ней свободу и беззаботность. Девяностые восхищают нас естественностью и даже небрежностью, когда можно было стараться чуть меньше. Я часто нахожу вдохновение в эпохе 20-30-х — для меня в предметах того времени есть какой-то неуловимый шик, которого почти нет в современном контексте.
Рассматривая кадры, я задумалась, как работает ностальгия в фотографии. Обычно этот прием связывают с архивной эстетикой и намеренным «состариванием» кадра. Мне же кажется, что в основе всегда лежит чувство — мы обращаемся к предыдущим десятилетиям, чтобы найти в них что-то, чего нам не хватает.
Команда проекта скучает не по середине века, а по времени, когда такие вещи были уместны и понятны, по тому образу женщины и ее элегантности. Если переложить принцип на другие эпохи, получится, что ностальгия заимствует не столько стиль, сколько характер своего времени.
Например, нулевые для многих про юность и связанные с ней свободу и беззаботность. Девяностые восхищают нас естественностью и даже небрежностью, когда можно было стараться чуть меньше. Я часто нахожу вдохновение в эпохе 20-30-х — для меня в предметах того времени есть какой-то неуловимый шик, которого почти нет в современном контексте.
❤51
В выходные заходила в ММОМА в Ермолаевском — там сейчас идет выставка «Хорошее воспитание», два этажа fashion-фотографии с аккуратной развеской.
Большая ценность экспозиции — в кураторских текстах, из которых можно узнать, как устроен творческий процесс разных авторов. Например, Дмитрий Булин придумал целую серию, когда попросил Андрея Бартенева прислать свое фото для текста — ему показалось, что Андрей отправил не свой портрет, и так появился проект, в котором собирательные черты героя воссозданы с такой точностью, что начинаешь сомневаться, кого видишь.
Любимый автор из представленных — Николай Ефимцев. Я помню, как три года назад смотрела его дебютную выставку в RuArts и тихо восхищалась. Ефимцев снимает мужской портрет и моду и делает это с такой элегантностью, с какой уже давно не работают. В референсах — фотографы-классики прошлого века, художники и скульпторы. В резюме — то ли работа, то ли учеба у Питера Линдберга, отсюда знакомая «монументальность» портретов.
Собрала в галерее несколько его фотографий, в том числе за раками выставки. Щемящий сердце первый кадр называется «Нормандия, тоска по дому».
Большая ценность экспозиции — в кураторских текстах, из которых можно узнать, как устроен творческий процесс разных авторов. Например, Дмитрий Булин придумал целую серию, когда попросил Андрея Бартенева прислать свое фото для текста — ему показалось, что Андрей отправил не свой портрет, и так появился проект, в котором собирательные черты героя воссозданы с такой точностью, что начинаешь сомневаться, кого видишь.
Любимый автор из представленных — Николай Ефимцев. Я помню, как три года назад смотрела его дебютную выставку в RuArts и тихо восхищалась. Ефимцев снимает мужской портрет и моду и делает это с такой элегантностью, с какой уже давно не работают. В референсах — фотографы-классики прошлого века, художники и скульпторы. В резюме — то ли работа, то ли учеба у Питера Линдберга, отсюда знакомая «монументальность» портретов.
Собрала в галерее несколько его фотографий, в том числе за раками выставки. Щемящий сердце первый кадр называется «Нормандия, тоска по дому».
❤37
Кадр, за которым я вернулась на выставку второй раз, — при
беглом просмотре пропустила его среди других работ. Это Александр Хлебников и реклама духов, которую он снял в 1931 году.
Подумала, какой современной выглядит съемка, а после прочитала, что Хлебников долгое время снимал предметы для музеев. Отсюда чистота и лаконичность картинки, внимательный взгляд и безупречный свет.
Стиль, в котором работал Хлебников, пришел из Германии 20-х. В фотографии «новая вещественность» призывала снимать просто и чисто, не отвлекая внимание от объекта. Фактически это предметная съемка, к которой мы привыкли, но сто лет назад отказ от декоративности и «спецэффектов» был решением, для которого требовалась смелость.
Здесь интересно провести параллель с современностью: что считается смелым сегодня?
беглом просмотре пропустила его среди других работ. Это Александр Хлебников и реклама духов, которую он снял в 1931 году.
Подумала, какой современной выглядит съемка, а после прочитала, что Хлебников долгое время снимал предметы для музеев. Отсюда чистота и лаконичность картинки, внимательный взгляд и безупречный свет.
Стиль, в котором работал Хлебников, пришел из Германии 20-х. В фотографии «новая вещественность» призывала снимать просто и чисто, не отвлекая внимание от объекта. Фактически это предметная съемка, к которой мы привыкли, но сто лет назад отказ от декоративности и «спецэффектов» был решением, для которого требовалась смелость.
Здесь интересно провести параллель с современностью: что считается смелым сегодня?
❤58
Спонтанная находка: утром увидела портрет Анны-Мэй Вонг, подписанный ее рукой, — карточка предназначалась в подарок актеру Францу Ледереру.
Текст на китайском, по-видимому, дублирует ее подпись, но издалека возникает интересный эффект, словно буквы расположены на спине актрисы. Никогда не видела, чтобы автограф так красиво преображал кадр.
Текст на китайском, по-видимому, дублирует ее подпись, но издалека возникает интересный эффект, словно буквы расположены на спине актрисы. Никогда не видела, чтобы автограф так красиво преображал кадр.
❤56
Пару недель читаю мемуары Вертинского, «Дорогой длинною». Фактически это хроника его эмиграции: быстрая зарисовка из родного Киева, немного шумной Москвы, а за ними революция и бесконечные гастроли; Берлин, Париж, Шанхай — и так двадцать пять лет.
Вертинский возмутительно хорошо пишет: цитируя автора, слова били «как пощечины», которых он не жалел ни для себя, ни для других. Его талант был загадкой для него самого: он картавил и не особенно умел петь, но мог пропустить через себя эпоху и предложить слушателям выжимку последних лет.
В книге описан интересный момент, связанный с его сценическим образом, — Пьеро. Образ появился как попытка скрыть волнение, сохранить дистанцию между собой и аудиторией, когда размеры зрительных залов стали расти пропорционально его популярности. Костюм и грим вместе с приглушенным светом на сцене помогали не волноваться и заглушали страх провала.
Я люблю такие книги, потому что они разрушают миф о чьем-то гении. Со временем любой автор обрастает интерпретациями, и бывает полезно увидеть, что иногда Пьеро — это просто Пьеро, а искусство делается вот так, из собственной жизни.
Вертинский возмутительно хорошо пишет: цитируя автора, слова били «как пощечины», которых он не жалел ни для себя, ни для других. Его талант был загадкой для него самого: он картавил и не особенно умел петь, но мог пропустить через себя эпоху и предложить слушателям выжимку последних лет.
В книге описан интересный момент, связанный с его сценическим образом, — Пьеро. Образ появился как попытка скрыть волнение, сохранить дистанцию между собой и аудиторией, когда размеры зрительных залов стали расти пропорционально его популярности. Костюм и грим вместе с приглушенным светом на сцене помогали не волноваться и заглушали страх провала.
Я люблю такие книги, потому что они разрушают миф о чьем-то гении. Со временем любой автор обрастает интерпретациями, и бывает полезно увидеть, что иногда Пьеро — это просто Пьеро, а искусство делается вот так, из собственной жизни.
❤42