Вы уже джва месяца ждёте это стихотворение? Молодцы, дождались

А приз сковородкой по темечку получает мой чудесный друг!

Розыгрыш


Теперь я всего не вспомню.
Вчера я оставил память
В каком-то одном апреле
Упрямо-холодным днём.
Вчера на остывшей дамбе
Пытался он снег расплавить
Черпая жгучую воду
Чугунной дырой с гнильем.

Теперь вспоминать не надо,
Как пьяной одной окраиной
Далёкого с виду берега
Был жив он и где ходил.
Как тлеющей грудью насыпи
И кучей сырого гравия
Родные кварталы меряла
Платформа один-один.

И если, дожив до тридцатника,
Левобережным утром
Придет и сбивчиво скажет,
Что от всего устал -
Я на него посмотрю
И взглядом всего опутаю,
Свяжу, распну, изуродую
И сброшу пинком с моста.

Внимание, анекдот

Ботинки

Тяжелые ботинки шагали по полу. Тяжелые зимние ботинки топтали пол. Жарили батареи, и грязный маслянистый снег таял на подошвах. Ботинки, похлюпывая, скрипели о пол, оставляя после себя мелкие темные лужицы. Ботинки шли, а их длинные, испачканные слякотью шнурки волочились по размазанным отпечаткам. Сильно истертые и поношенные, а местами почти порванные, шнурки постоянно развязывались, не задерживаясь даже в самых крепких узлах. Безжалостно придавливая их к земле, ботинки держали шаг.

По ступенькам стекала вода. Она просачивалась в трещины краски, в щели бетона, гниющая и зловонная, бесформенными пятнами она заполняла каждую выбоину. Черные от влаги ботинки твердой поступью поднимались по лестнице, и каждый их шаг волнами отзывался в лужах. В этих бурых лужах даже самый тусклый свет, достающий до пола, отражался радугой. Ботинки, прохудившиеся местами, давили этот пол, отчего внутрь их самих просачивалась вода, а вокруг летели брызги. Они попадали на стены и сползали по ним грязными разводами.

Душный воздух лестничной клетки становился свежее с каждым шагом. Дверные петли заскрипели, и яркий солнечный свет обрушился на ботинки. Те шли вперед, постепенно замедляясь, а следов на полу оставалось все меньше. Высокие подошвы опускались на битум, а шнурки, совсем распоясавшись, плелись за ними. Шаг становился реже и неспокойнее. С трудом ботинки водрузили себя на небольшой парапет. Последние капли воды стекали с них, оставляя после себя одну лишь подсохшую грязь. Куски этой грязи облепили обувь, закрыли ее от солнечного тепла, закоптились на шнурках и закоченели на подошве, заклеив собой трещины. Вода внутри ботинок высохла, взамен пыль и песок заполнили их.

Тяжелые ботинки стояли на краю. Поскрипывая, тяжелые зимние ботинки мялись на парапете. Через секунду маслянистая лужица из-под их подошв растекалась по пустой крыше.

Если много думать, можно быстро заскучать

Я решил не думать вовсе

Планы

На улице темно и сухо. Апрель. По мостовой сломя голову бежит Вова. Грива его растрепана, дыхание сперто, характер прост и добродушен. Нагрудный карман куртки расстегнулся и вибрирует, из него украдкой выглядывает телефон. На экране мерцает напоминалка «разморозить мясо».

Валерий Сергеич закончил засухаривать клапана. Руки его черны, на лице – безмятежная улыбка. Рабочий день подходит к концу. Впереди выходные и многообещающая метеосводка. Испортить все может лишь порванный шнурок. Однако судьба и не догадывается, что Валерий Сергеич на днях приобрел кроксы.

Угловой балкон с южной стороны залит солнцем. Перед открытым окном стоит Женя. Легкий ветерок приобнимает ее за талию и ненароком заглядывает через плечо. Свистит чайник. Томик Зощенко закрывается на самом интересном месте. Выцветший билет греется между страницами.

Приглушенный свет. Чай испаряется и линяет из кружки. Солидный и уважаемый Михаил ходит лошадью и забирает слона. Поношенные, но оттого и удобные треники отлично сидят. Прихлебывая время от времени, Миша сидит рядом с ними. Для завтрашней поездки все готово. Снаружи кучкуются и перешептываются облака.

«Пятое апреля. Дорогой дневник, забываю тебя вести.» На лестничной клетке сквозняк хлопает форточками. Вова спускается по ступенькам быстро, но без энтузиазма. Дворник как будто невзначай подмигивает ему, потрясая книгой. Лоб дворника отсвечивает синевой. Меж страницами виднеется корешок билета. Задорно посмеиваясь, ветер ласково треплет Вову за волосы. Начинает моросить.

«Концепция изменилась.» С отвращением отряхивая ноги, Валерий Сергеич залазит обратно в машину. Слякоть прилипает к кроксам, отчего ногам мокро и неуютно. В багажнике скучает наспех замаринованное мясо. С явным намерением Миша достает доску и фигуры. Капли грустно глядят через лобовое на проигрышную партию.

Угловой балкон с южной стороны дрожит от холода. Ливень страшно стучит по стеклу, и Женя едва успевает закрыть форточку. Вова неловко чиркает спичкой. Ровный синий огонь греет атмосферу. Слегка промокший томик Зощенко лежит на столе. У закрытого окна стоит Женя. Вова молчит, дыхание его сперто. Он ненароком приобнимает ее за талию. Свистит чайник.

Пока болеешь, что-то приходит.
Странное какое-то, одноразовое.
Написал, смотришь - чё написал? Ну хорошее конечно. А толку?
Все иное, и как его крутить надобно, решительно не пойму.

За столом

– Мне фигура нужна, герой, понимаешь? Мне человек нужен. Простой, незамысловатый. Чтоб лицо у него было, живое, чтоб смотришь и глаз не оторвать, слезы чтоб текли. Человек мне нужен. Хочу, знаешь, пьесу написать. С ним вот. В главной, то бишь, роли. И чтобы, ну, на небольшой, пусть, сцене поставили б. Мне большая ни к чему – вселенской славы мне не надо. Только б сделать хорошо. Ну представь, представь, идет он по сцене, вот так, слева направо, и в нем, в этой его простоте весь мир отражается, да так, что зритель вот этот наш мир, поганый этот, замудреный понимать начинает. Он его видит и впервые в жизни что-то понимает. Двадцать, там тридцать, пятьдесят лет жил – и молчал. А что молчал? А потому что всю жизнь перед глазами: там убьют, тут ограбят, здесь воруют, а на бытовом? То сосед с утра башку сверлит, то выйдешь – машину подперли, поедешь – подрежут, подставят, оштрафуют. И сидит он вон там, зритель, потерянный, одинокий, и от возмущения слова не в силах сказать, распирает его гнев этот, до исступления доводит. Сидит он, молчит в этой ярости своей, и вдруг – человека видит. Может, впервые. А человек то, простой, в нем любая хитрость, любой умысел видны становятся, были то прозрачны, а нынче будто краской облили, и сверкают они теперь пуще солнца, и с галерки самой видны. Плачет зритель. Видит грех, порок видит, грязь всю мерзкую, все, что только откопать смогли. Смотрит он на человека – и не страшно ему больше. Он мир понял теперь. Как есть понял. Человека бы мне. Человека.

Что-то после болезни все-таки остается. Впечатление. Ну и пусть ненадолго. Зато какое яркое

В курилке

– Не выношу дыму. Мне теперь кажется, будто я здесь лишний. Если рядом иду – поскорее, думаю, мимо бы пройти. Без остановки. Пожалуй, даже здороваться не хочу.
– Скучаешь?
– Ни в коем случае. Стою в сторонке, гляжу на них – счастливые. Радуются, руками машут. Смеются. Противно становится.
– Что ж это, людей не любишь?
– Как же не любить, сам таким был. А теперь нет. Рядом хожу, как чужой. Да я, наверное, теперь чужой и есть. Спросу с меня никакого, дела мне тоже нет – обленился. Отдыхал-отдыхал, да измаялся весь. Но обратно не тянет. Насмотрелся.
– И что делать надумал?
– Не надумал ничего. И дело кончилось, и жизнь кончилась. И рад вроде бы, и тоска. И на них взглянуть тошно – и на себя. Ни поменять ничего, ни дела нового придумать. Уйду, думал, и начнется. Началось. И без меня. Отлично началось. А я что? Дома сиди, чай пей да знай себе пиши что-нибудь.
– И как оно кстати? Пишется?
– Тетрадь откроешь и сидишь. Зависаешь. Думаешь. А писать? Да когда уж там писать, коли мысль пошла. Додумать бы ее поскорее, да спать уйти. Такая вот жизнеобразующая позиция: засыпать быстрее, чем успеваешь думать.
– Что ж ты так напишешь?
– А все как есть. И все – про себя. Другого я не знаю – да и в себе-то, честно говоря, сомневаюсь. Но как себе-то не верить? Это ж я. Свой. Знакомый. В чем-то даже понимающий, пожалуй. Мне верить можно – так предпочитаю думать. А коли про себя писать – может, не так страшно будет.
– А ты чего боишься?
– А что все боятся, то и я боюсь. Наедине с незнакомцем остаться. Вот стоим мы с тобой вдвоем, в курилке тут, ты вот куришь, а я вот кашляю. А так-то, ну если взглянуть непредвзято, ты, вообще говоря, кто?

Что-то я частенько постить стал, ну, видать, чтоб вы не расслаблялись

Терпите

Книга

– Последний раз я книгу открывал, не соврать, полгода назад, может год. В книге хорошо, конечно. Автор, он за словом в карман не лезет – так и читать приятно. Да и читаешь разве, подслушиваешь, скорее. Болтают. И речь красивая. Я им даже завидую, сильно, честно сказать. Но разве ж так в жизни скажешь, как там написано? Шиш. Герои там говорить умеют, конечно, зато больше не умеют ни черта. Из рук у них все валится – а иначе книгу не напишешь. Всегда препятствие нужно. Всегда чтоб преодолевать, страдать, терпеть убытки. Вот проиграешь раз десять – и выиграть можно – а там и книге конец. Ну вот и чему у таких героев учиться? Проигрывать? Это я, знаешь, и сам неплохо умею. И помощь мне тут не нужна, справляюсь. Перед сном ляжешь, книжку откроешь и удовольствие получаешь, а как закроешь, вот представляю, они там встали как вкопанные и ждут. Коли повезет, ночь ждут. Мои вот уже полгода, наверное, маются, замучались все. Конфликт, понимаешь, вроде уже и остыл, ссориться надоело, а закончить нельзя – это я так над ними подшучиваю, получается, издеваюсь, то бишь. Никак дочитать не соберусь. Ну что там, кажется, ну сядь ты, ну удели ты время. Нет. Я считаю читать нужно тогда, когда это помогает. Когда ты научиться чему-то можешь. А иначе – пустая трата времени. Разве здоровый человек лекарства пьет? Здоровый о здоровье не думает вовсе. А счастливый о книге не думает. Да и кому вообще сдалось думать, читать что-то, писать, если все вокруг хорошо да по плану? Нет, лучше я книжки свои на потом приберегу. Авось и не пригодится.

Поглядим.

﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌﹌
                       
                        ТУРНИР

Эй, ты, кто пишет как дышит.
Это второй поэтический турнир от "Точки", и мы его организаторы Хен Мэлс и кто-то ктотович.
Здесь не играют — здесь сражаются.
Слово против слова. Сила против смысла.

ГОТОВ?

СУДЬИ — не просто имена:
— Овёс Голозерный — чует фальшь с трёх строк
— Родион Мамаев — разбирает текст до костей
— Магомед Ахмедов — где правда — там он
— Константин Ополченов — не щадит никого

ПРИЗЫ — реальные:
— 1 место — 3000₽ + попадание на 6РЛС
— 2 место — 2000₽ + 6РЛС
— 3 место — 10$ + 6РЛС
— 4 место — тоже 6РЛС
(да, даже за 4-е место ты выходишь на большую сцену)

А ЧТО ТАКОЕ 6РЛС?
Это не конкурс. Это высшая лига поэзии в России.
Тебе оплачивают всё: дорогу в Москву, проживание, еду.
Твоя задача — выйти и разнести зал.
Более подробная информация о 6РЛС – https://t.me/roslitslam/11669

КАК ЗАЛЕТЕТЬ?
Пиши в @Instakarma0612
— свой псевдоним
— ссылку на свой телеграм-канал
Остальное не важно.
Ты талант? Давай докажи.

ВСЁ БУДЕТ ЗДЕСЬ — в “ТОЧКЕ”
Мы выкладываем только удары в сердце — ни грамма воды, только пушки.

НО ВАЖНО:
Если хочешь, чтобы турнир случился — сделай репост.
Это твой первый шаг.
Без тебя — ничего не будет.
С тобой — будет всё.

Все правила скажем позже.

Мы ПРЕДУПРЕЖДАЕМ — в стихотворениях разрешёно всё, кроме того, что может нарушить законы РФ.
За каждое слово вы несёте ответственность сами.

Это — Точка!

Думайте конечно

Но я пишу рассказ

И вам придется его читать

Начало октября