Терпение

Терпим терпим

Потерпим

Я ещё не забыл, как складывать слова в чумодан

Кто щас подписался только что

Слыш

Крутой

Спасибо

Вы такие типа

Ну он уже никогда ничего не запостит

Ха-ха-ха

Грех


Устье реки источало
Чарующий скрежет.
В устье реки появился
На свете рассудок.
Кто его создал,
Вода или просто Небрежность?
Что же в затылке так сверлит
Неистовым зудом?

Кто это сделал -
Главный вопрос перед смертью.
Кто виноват?
Я обвиняю любого.
Кто допустил такое кощунство?
На свете
Вдруг родился́ человек,
Отвергающий Бога.

Ночью явилась волна,
И на бритвенном гребне
Море искрящимся словом
На скалы кидалось.
С каждой секундой
Бледнел изломавшийся берег,
С каждым ударом
Все больше горчила сладость,

С каждой улыбкой
Скалиться все тяжелее.
Главный ответ перед жизнью,
Лишенный вопросов -
Строятся мысли в сознании
По две шеренги -

Мне очень стыдно,
Ежели Я это создал.

Если, однако, не Я -
Забираю обратно
Все свои слезы
И даже кровохаркание.

В горле сияет цунами
Изящной, квадратной
Пеной у рта
С ослепительно ровными гранями.

Вы уже джва месяца ждёте это стихотворение? Молодцы, дождались

А приз сковородкой по темечку получает мой чудесный друг!

Розыгрыш


Теперь я всего не вспомню.
Вчера я оставил память
В каком-то одном апреле
Упрямо-холодным днём.
Вчера на остывшей дамбе
Пытался он снег расплавить
Черпая жгучую воду
Чугунной дырой с гнильем.

Теперь вспоминать не надо,
Как пьяной одной окраиной
Далёкого с виду берега
Был жив он и где ходил.
Как тлеющей грудью насыпи
И кучей сырого гравия
Родные кварталы меряла
Платформа один-один.

И если, дожив до тридцатника,
Левобережным утром
Придет и сбивчиво скажет,
Что от всего устал -
Я на него посмотрю
И взглядом всего опутаю,
Свяжу, распну, изуродую
И сброшу пинком с моста.

Внимание, анекдот

Ботинки

Тяжелые ботинки шагали по полу. Тяжелые зимние ботинки топтали пол. Жарили батареи, и грязный маслянистый снег таял на подошвах. Ботинки, похлюпывая, скрипели о пол, оставляя после себя мелкие темные лужицы. Ботинки шли, а их длинные, испачканные слякотью шнурки волочились по размазанным отпечаткам. Сильно истертые и поношенные, а местами почти порванные, шнурки постоянно развязывались, не задерживаясь даже в самых крепких узлах. Безжалостно придавливая их к земле, ботинки держали шаг.

По ступенькам стекала вода. Она просачивалась в трещины краски, в щели бетона, гниющая и зловонная, бесформенными пятнами она заполняла каждую выбоину. Черные от влаги ботинки твердой поступью поднимались по лестнице, и каждый их шаг волнами отзывался в лужах. В этих бурых лужах даже самый тусклый свет, достающий до пола, отражался радугой. Ботинки, прохудившиеся местами, давили этот пол, отчего внутрь их самих просачивалась вода, а вокруг летели брызги. Они попадали на стены и сползали по ним грязными разводами.

Душный воздух лестничной клетки становился свежее с каждым шагом. Дверные петли заскрипели, и яркий солнечный свет обрушился на ботинки. Те шли вперед, постепенно замедляясь, а следов на полу оставалось все меньше. Высокие подошвы опускались на битум, а шнурки, совсем распоясавшись, плелись за ними. Шаг становился реже и неспокойнее. С трудом ботинки водрузили себя на небольшой парапет. Последние капли воды стекали с них, оставляя после себя одну лишь подсохшую грязь. Куски этой грязи облепили обувь, закрыли ее от солнечного тепла, закоптились на шнурках и закоченели на подошве, заклеив собой трещины. Вода внутри ботинок высохла, взамен пыль и песок заполнили их.

Тяжелые ботинки стояли на краю. Поскрипывая, тяжелые зимние ботинки мялись на парапете. Через секунду маслянистая лужица из-под их подошв растекалась по пустой крыше.

Если много думать, можно быстро заскучать

Я решил не думать вовсе

Планы

На улице темно и сухо. Апрель. По мостовой сломя голову бежит Вова. Грива его растрепана, дыхание сперто, характер прост и добродушен. Нагрудный карман куртки расстегнулся и вибрирует, из него украдкой выглядывает телефон. На экране мерцает напоминалка «разморозить мясо».

Валерий Сергеич закончил засухаривать клапана. Руки его черны, на лице – безмятежная улыбка. Рабочий день подходит к концу. Впереди выходные и многообещающая метеосводка. Испортить все может лишь порванный шнурок. Однако судьба и не догадывается, что Валерий Сергеич на днях приобрел кроксы.

Угловой балкон с южной стороны залит солнцем. Перед открытым окном стоит Женя. Легкий ветерок приобнимает ее за талию и ненароком заглядывает через плечо. Свистит чайник. Томик Зощенко закрывается на самом интересном месте. Выцветший билет греется между страницами.

Приглушенный свет. Чай испаряется и линяет из кружки. Солидный и уважаемый Михаил ходит лошадью и забирает слона. Поношенные, но оттого и удобные треники отлично сидят. Прихлебывая время от времени, Миша сидит рядом с ними. Для завтрашней поездки все готово. Снаружи кучкуются и перешептываются облака.

«Пятое апреля. Дорогой дневник, забываю тебя вести.» На лестничной клетке сквозняк хлопает форточками. Вова спускается по ступенькам быстро, но без энтузиазма. Дворник как будто невзначай подмигивает ему, потрясая книгой. Лоб дворника отсвечивает синевой. Меж страницами виднеется корешок билета. Задорно посмеиваясь, ветер ласково треплет Вову за волосы. Начинает моросить.

«Концепция изменилась.» С отвращением отряхивая ноги, Валерий Сергеич залазит обратно в машину. Слякоть прилипает к кроксам, отчего ногам мокро и неуютно. В багажнике скучает наспех замаринованное мясо. С явным намерением Миша достает доску и фигуры. Капли грустно глядят через лобовое на проигрышную партию.

Угловой балкон с южной стороны дрожит от холода. Ливень страшно стучит по стеклу, и Женя едва успевает закрыть форточку. Вова неловко чиркает спичкой. Ровный синий огонь греет атмосферу. Слегка промокший томик Зощенко лежит на столе. У закрытого окна стоит Женя. Вова молчит, дыхание его сперто. Он ненароком приобнимает ее за талию. Свистит чайник.

Пока болеешь, что-то приходит.
Странное какое-то, одноразовое.
Написал, смотришь - чё написал? Ну хорошее конечно. А толку?
Все иное, и как его крутить надобно, решительно не пойму.

За столом

– Мне фигура нужна, герой, понимаешь? Мне человек нужен. Простой, незамысловатый. Чтоб лицо у него было, живое, чтоб смотришь и глаз не оторвать, слезы чтоб текли. Человек мне нужен. Хочу, знаешь, пьесу написать. С ним вот. В главной, то бишь, роли. И чтобы, ну, на небольшой, пусть, сцене поставили б. Мне большая ни к чему – вселенской славы мне не надо. Только б сделать хорошо. Ну представь, представь, идет он по сцене, вот так, слева направо, и в нем, в этой его простоте весь мир отражается, да так, что зритель вот этот наш мир, поганый этот, замудреный понимать начинает. Он его видит и впервые в жизни что-то понимает. Двадцать, там тридцать, пятьдесят лет жил – и молчал. А что молчал? А потому что всю жизнь перед глазами: там убьют, тут ограбят, здесь воруют, а на бытовом? То сосед с утра башку сверлит, то выйдешь – машину подперли, поедешь – подрежут, подставят, оштрафуют. И сидит он вон там, зритель, потерянный, одинокий, и от возмущения слова не в силах сказать, распирает его гнев этот, до исступления доводит. Сидит он, молчит в этой ярости своей, и вдруг – человека видит. Может, впервые. А человек то, простой, в нем любая хитрость, любой умысел видны становятся, были то прозрачны, а нынче будто краской облили, и сверкают они теперь пуще солнца, и с галерки самой видны. Плачет зритель. Видит грех, порок видит, грязь всю мерзкую, все, что только откопать смогли. Смотрит он на человека – и не страшно ему больше. Он мир понял теперь. Как есть понял. Человека бы мне. Человека.