"Сегодня"

День 1.
Иван Иваныч. Утро. Горячие сырники со сметаной. Раскидистая акация во дворе. Дрозды на кустах смородины. Рогатка. Велосипед. Парное молоко. Кровать на чердаке.
Иван Иваныч будто родился заново.

День 2.
Иван Иваныч. Зима. Хлопья серого снега медленно падают на руины старого города. Прошло десять лет, но пыль до сих пор не осядет. Эта груда кирпича была Иван Иванычу домом. Он ехал на работу в метро, когда лишился жены и дочери.
Стук колес и сейчас иногда слышится ему.

День 3.
Иван Иваныч. Городская больница. Травматология. Палата номер два. Два товарища со сломанными носами. Старик со сломанной тростью. Сломанная нога. Джек Лондон на тумбочке.
Анекдот, скачущий из угла в угол, вывихнул челюсть соседу Иван Иваныча.

День 4.
Иван Иваныч. Майами. Девушки с купальниках. Блю Курасао. Раскиданное по номеру белье. Яркое солнце на подоконнике. Ржавый кабриолет на парковке мотеля. Белые штаны.
В оглушительной перестрелке в доме по соседству погибает Тони Монтана.

День 5.
Иван Иваныч. Чикаго. Промозглый ветер. Шум метро. Двадцать третий этаж. Толпа зевак глазеет на карниз.
На нем, весь красный от водки и маринованных огурцов, стоит Иван Иваныч.

День 6.
Иван Иваныч. Поезд Москва - Хабаровск. Дешёвая шаурма на перроне. Запертая дверь купе. Белые штаны на вешалке. Опрокинутый стакан. Лужа чая на полу. Забрызганное кровью окно. Три трупа. Пистолет под подушкой. Дешёвая сигарета во рту Иван Иваныча.
Он спит сном младенца.

День 0.
Иван Иваныч. Беспокойный сон. Громкая музыка за стенкой. Гудящий компьютер. Остывший кофе на столе. Воскресенье.
Проснитесь и пойте, Иван Иваныч.
Проснитесь и пойте.

Тьма


Я вижу мир, и в нем Пожар,
И пламя плавит облака,
И с ним звенит в моих ушах
Ревущий балаган,
Я видел! Но потом ослеп.
Я слышал сполох рваных строп,
В мой тёмный, мрачный, пыльный склеп
Огня ворвался сноп!

Я вижу мир, и мир горит!
И мир хотел поджечь меня!
К закату, Я держу пари,
Кострами воспарят
И разорвутся на куски
Слова, рождённые сиять,
Слова, что морю вопреки
Ворочат реки вспять!

Я помню мир, и он горел.
Я вспомнил всё...
И вновь забыл.
И в темноте входная дверь
Открылась для судьбы:
За ней огонь заполыхал,
Огонь сожрать меня грозил,
Задернув шторы впопыхах,
Я выбился из сил.
"Спасайся!" - Я кричу, дымясь.
Роняя мебель, Шторм в сердцах
В кроваво-алом полымя
Готов казнить лжеца.

Огонь доводит до щелчка
И в тишину меня несёт.
В последний раз
Я прячусь в шкаф,
И гаснет
Всё.

"В первом ряду"

Влад поливал гортензии. Дела шли славно. Он ждал, когда наконец родители уйдут в кино. Хотелось курить.
Ударная волна всколыхнула дом. Стекла бы вылетели до последнего, если бы были. Гаубицы накрывали спальный район.
Влад, улыбаясь, думал, как будет сидеть на берегу моря, пить коктейль и смотреть на инверсионные следы ракет ПВО.
Автоматные очереди раздавались уже совсем близко. Отец помогал матери надеть пальто. За углом раздался мощный взрыв. Рванул боекомплект танка. Влад тайком доставал сигареты из заначки на балконе.

В кино опять одни комедии. Попкорн подорожал в прошлую среду. Кассира расстреляли из крупнокалиберного пулемета. Теперь там касса самообслуживания. Особо наглые, конечно, не платят ни копейки. Таким на дверь квартиры ставят растяжки.
Родители ушли. Влад наблюдал, как гранатами закидывают траншею во дворе. Курил. Снаряд влетел в трансформаторную будку. Будка сложилась вместе с пулеметным гнездом внутри.
На горизонте зарево. Вчера разбомбили склад боеприпасов. Хорошо, если дача уцелела. Влад решил выкурить вторую.

В соседней квартире опять орет музыка. Над домом пронеслась пара штурмовиков. Перестрелка во дворе притихла. Кажется, новая серия вышла. За дорогой упала фугасная бомба. Летчикам на сериал все равно.
Лед коммунальщики не чистили уже дня три. Каждый выход на улицу как последний. Вчера во дворе гранатометчик поскользнулся и сломал ногу.
Влад откинулся в кресле и посмотрел на закатное небо. По нему, все приближаясь, клином летела группа самолетов. Влад выкинул тлеющий окурок в окно.
Ковровой бомбардировкой накрыло здание кинотеатра.
Влад спрятал сигареты и стал расстилать постель.
Кина не будет.

Чё, думали, кончилось, да?

Ахахаххахаахахахаххаах

Хренушки

"Краснота"

Мерное поскрипывание вентиляторов, изредка прерываемое грохотом проходящего поезда, вселяло спокойствие в Людвига. На трубе под потолком собиралась вода. Людвиг шагал вдоль стены в такт падающим с трубы каплям. Его ноги устало отмеряли шаг за шагом. В конце коридора показалась залитая тусклым красным светом ржавая дверь, ведущая на железнодорожную платформу.

До нее оставалось всего футов сто, как вдруг Людвиг заметил неладное. Едва уловимое изменение, его не почувствовал бы тот, кто не прошагал уже пяти миль технических туннелей: стук капель замедлился. Легкое напряжение возникло в его ногах - идти стало чуть труднее, но Людвига это не остановило: он должен был попасть на поезд. Он шел вперед, но ходьба давалась ему всё с большим трудом, и Людвиг по-настоящему забеспокоился.

Колени его сгибались всё медленнее, капли всё протяжнее падали с трубы, и звук их удара о бетон становился всё отчетливее. С каждой секундой его тело наливалось свинцом, а дверь совсем не хотела приближаться. Льющийся из грязной лампы красный свет заполнял коридор, вселяя тревогу в каждый нерв Людвига.

Кап.


Кап.



Кап.




Людвиг бежал, тяжело отрываясь от пола. Каждый такой прыжок стоил ему нескольких минут, и цена все росла. Как бы он ни старался, от него теперь мало что зависело: проводя в воздухе четверть часа, он совсем не контролировал ситуацию.
Время дешевело. Каждое мгновение тянулось вечно и лишь удлиннялось. Людвиг недоумевал: время стало течь медленнее или мозг его стал думать быстрее? Или, может, он спит? Мысли отчаянно носились в его голове, все реже и реже накрываемые волной одинокой капли.

Три часа назад Людвиг оттолкнулся от пола, и сейчас, находясь в невесомости, вдруг почувствовал слабые колебания. Источник звука приближался с каждой минутой, и с каждой часом грохот становился все отчетливей. Людвиг понял: это поезд.
Поезд невыносимо медленно разрывал тишину между ударами капель. Поезд приближался, но никак не мог приблизиться. Часы становились сутками. Сутки длились целый месяц.

Капля и Людвиг висят в воздухе. Людвиг смотрит на каплю. Его глаза почти не шевелятся и моргают так редко, что минимум год он вынужден наблюдать ее.
Два года.
Три года.

Раньше Людвигу казалось, что за десять лет можно обдумать все. Спустя тридцать лет он понял, что ошибался. Спустя сто лет Людвигу лишь хотелось вздохнуть полной грудью. Последний раз он вдыхал воздух сорок лет назад.

Когда рука его коснулась дверной ручки, Людвиг был старше египетских пирамид.
Когда ручка поддалась, Людвиг был старше первой прирученной человеком собаки.
Когда дверь открылась, Людвиг, казалось, забыл свое собственное имя.
Вместе с ослепительным белым светом его мозг пронзил яркий образ, и все его лишения потеряли смысл.
Прижатый к земле непреодолимой неповоротливостью своего тела, Людвиг смотрел в след уходящему поезду.

Гнездо


Кровоточит губа.
Мелкий порез.

Я медленно, робко дышу.

Разрывается мрак.
Холодно здесь.

Долгие про́воды, шум.

Окунается в вязкую лимфу
Страдальческое лицо.

В моих темных глазницах грифы
Порезвятся промокшей мацой,
В моем теплом, мягком желудке
Прокемарят зябкую ночь,
В грохоте злеюще-жутком,
В тишине, ускользающей прочь.

От уха до уха
Льется бульон,

Я часто, неровно дышу.

Страшно и глухо
Доносится звон
Тяжёлых фугасных брошюр.

Одни о войне элегии пели,
Другие читали стихи.

В нескольких метрах лежат колени.


Лучше б я был глухим,
Лучше б не трясся под гулкий набат,
Не слышал, как сам орал,

Лучше б кровила моя губа,
Рваная напополам,

Лучше бы грифы сидели в гнезде.


Если найдёт меня сон,
Спокойно и мирно усну прямо здесь,
Съежившись в чаше весов.

Не теряем хватки

Пальчик на кнопке реакций

Терпим терпим

Мотыльки


Солнце вгрызается ярким ножом
В чистый вакуум космоса,
На полотне расползается шов.

Всеобжигающим конусом
Распространяется смерть
В зияющей пустоте.

Неколебима глазная твердь
В объятьях небесных тел.

Я,
Подвешенный в небытии,
Спасая гранёный хрусталь,
Нежное веко
Заколотил
Во имя пустого холста,
Я ослеп!
И плакать мне не дано,
И не дано кричать!

Ползет обугленное пятно,
Сеет ожоги свеча,
Пламя лижет кожный покров
Скромной межзвёздной фауны,
Азбукой Морзе стучится кровь.

Воем неумолкаемым
Мрак до отказа, казалось, набит.

Не уступая другим,
Жадно роятся в моей тени
Жгучие мотыльки,
Жалят, кусают и ранят меня,
Давят тяжёлыми тушами.

Стонет зрачок, скрыться стремясь
В своей одинокой отдушине.

Челюстью мощной глодаемая,
Чернобелеет радуга,
Я ни за что не отдам её!

Льется из Глаза патока,
Трещина в сердце стеклянной горы.
Хрустят и ломаются зубы.

Я ради вас грудью накрыл
Сверкающую амбразуру!

Никто на мольбы не ответил.

Отведав вина и хлеба,
Узрели,
Раскаявшись,
Солнечный ветер
Прощённые жители неба.

Дамы и Господа

Творческий дебют

МЫ ПАБЕДИЛИ

Уйду


Сиреневым светом
Глаза заливает
Сломанный светофор.

В сиреневом переулке
Глаза заливают
За воротник.

В сиреневой тишине
Скрип тормозов
О мягкий асфальт.

Сиреневой тенью
Скользит по мосту
Больной человек.

Сиреневой стужей
Берег обнимет
Большая река,

Сиреневым глазом
Небо на город
Глядит близоруко.

Сиреневым звоном
Меня провожают
Колокола.

Под нежной сиренью
Я сяду,
Когда вернусь.

"Дерево"

Дерево мое сгнило.
Дети бьются в зарешеченное окно, но пожар объедает их ноги, паника выкраивает разум из головы, а дым стелет на них мутное мрачное одеяло.
Дерево мое умирает.
Под покровом ночи неизвестные грабили магазин комиксов, но, презрительно оглядев витрины, забрали только деньги.
Дерево мое облетает местами.
Рядом с ним этажи и балконы вырастают как грибы после дождя, стены окрашиваются в ярко-серый, и окна собираются из осколков некогда целой хрустальной вазы с пеплом.
Дерево мое живёт полной жизнью.
Земля ещё не успела высохнуть после дождя, а по ней уже распластывается белая краска пешеходного перехода.
Дерево мое ещё молодо.
Я иду из школы, на улице май, солнечно, и на душе спокойно и радостно. Хочется сделать что-нибудь хорошее. Жёлудь на земле. Подбираю.
Я посадил дерево.