Здесь будет как в твиттере, только много

СТРАШНАЯ ИСТОРИЯ ПРО ПЕРФЕКЦИОНИЗМ. В ДВУХ АКТАХ, ОДИН ДРУГОГО СТРАШНЕЙ

Есть такая книжка «Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее» — воспоминания Николая Мудрогеля, который проработал в Третьяковке (хочется, конечно, сказать «прослужил») вот это самое жутковатое количество лет. Хорошая книжка, задорная, без пяти минут производственный роман. Главный герой — само собой, Третьяков, многое можно понять о том, как и почему у него получилось с коллекцией. Но имеются там и воспоминания о художниках, куда без них.

Больше всего я боюсь фрагмента про Репина, он мне в кошмарах является:

«Когда у нас появилась картина "Не ждали", вокруг нее поднялись большие разговоры. Худож­ники и критики находили, что лицо человека, воз­вратившегося из ссылки, не гармонирует с лицами семьи. Об этом писали газеты и, слышно было, много спорили художники в Петербурге и в Москве. Однажды Третьяков, вернувшись из Петербурга, справился у меня, не был ли в галерее Репин. По­хоже было, что он поджидал Репина в Москву.

И действительно, через несколько дней в гале­рею пришел Илья Ефимович, на этот раз с этюд­ником и красками. Как раз в этот день Третья­кова дома не было, он уезжал куда-то на несколько дней.

— Жалко, что его нет. Ну, все равно. Дайте-ка мне лесенку, я должен сделать поправку на картине "Не ждали",— сказал он мне.

Мы знали, что Репин — близкий друг Третьякова и всей его семьи. Но как же все-таки разрешить поправку без особого разрешения Павла Михайло­вича? Мы смутились. Репин тотчас заметил наше, смущение, усмехнулся:

— Вы не беспокойтесь. Я говорил с Павлом Михайловичем о поправке лица на картине "Не ждали". Он знает, что я собираюсь сделать.

Раз так, делать нечего, — мы принесли ему ле­сенку, он надел рабочую блузу, поднялся к картине и быстро начал работать. Меньше чем в полчаса голова ссыльного была поправлена. Окончим ее. Репин переходит с красками к другой cвоей картине "Иван Грозный и сын". Мы как ответственные хра­нители встревожились. Репин спокойно сказал нам:

— Вот я немного трону краской голову самого Ивана Грозного.

И действительно, "тронул", да так, что голова в тоне значительно изменилась. Потом — к нашему ужасу — видим, Репин перетаскивает этюдник с крас­ками к третьей своей картине "Крестный ход в Курской губернии"...

— Здесь я прибавлю пыли. Тысячная толпа идет, пыль поднимается облаком... А пыли недостаточно.

И действительно, прибавил много пыли над голо­вами толпы. "Запылил" весь задний план».

Избави нас, господи, от желания «ну вот щас ещё чуток допилю! На этот раз точно всё!».

Но это только половина истории, дальше будет страшнее, а пока слайды:

Так вот: возвратившийся Третьяков порыв не оценил вовсе, гневался и стенал, что картины-де испорчены, кошмар и ужас, а Репину потом заявил, что тот, пусть и автор, права на попытку улучшения не имел.

Ожидаемо? Ожидаемо.

ДА ЩАС! Вот что сказано у Мудрогеля дальше:

«... С тех пор он очень боялся давать Репину поправлять его собственные картины. Когда у Репина был куплен портрет Л.Н. Толстого, Третьякову показалось, что у Толстого очень румя­ное лицо. Особенно лоб. Лоб совершенно красный.

— Будто он из бани! — недовольно говорил Павел Михайлович.

Он все допрашивал нас:

— Вы видели Толстого. Не такой же у него ру­мяный лоб?

— Да,— говорю — лоб не такой румяный.

— Ну вот, и мне так кажется. Придется испра­вить.

— Сказать Илье Ефимовичу? — спросил я.

— Ни в коем случае! Он все перекрасит и, может быть, сделает хуже.

Ходил он вокруг портрета с месяц и, наконец, однажды приказывает мне:

— Принесите-ка краски, масляные и акварельные. У меня всегда имелся ассортимент красок.

Несу палитру, Третьяков берет самую маленькую кисточку и начинает убавлять красноту на порт­рете Толстого. Румянец на лбу был залессирован. Так портрет и остался, поправленный Третьяковым».

Занавес.

Остерегайтесь, перфекционизм заразен

Это «Русалки» Ивана Крамского, 1871 год и «Русалки» Константина Маковского, 1879 год. Всегда поражался разнице между ними, больно карикатурное мортидо и либидо.

Ещё веселее становится, если учесть прочие совпадения.

Во-первых, обе картины, конечно, не без Гоголя. Крамской (первый, с мортидо) к Гоголю адресовался напрямую, его «Русалок» иногда так и зовут — «Сцена из „Майской ночи“». Это даже вернее: «Русалки» — прилипшее зрительское название. Работал над ними Крамской в Харьковской губернии, очень переживал, удастся ли поймать мистику украинской ночи. Маковский (второй, с либидо) своих «Русалок» с Гоголем так явно вроде бы не соотносил, но писал, конечно, тоже в украинской ночи — на границе между Полтавской и Черниговской губерниями, в поместье недалеко от той самой Диканьки. Поместье, кстати, носило потрясающее имя Загоны, но это ладно.

Во-вторых, и Крамской, и Маковский тусовались с передвижниками и сами ими отчасти были (первый больше, второй меньше), так что за русалок им досталось. Зрителям-то понравилось, но профессионалам как не побурчать? Реалистические сюжеты надо писать! О нелёгкой судьбе народа! А не вот это вот фэнтези с девицами! Хотя на Крамского, по-моему, гнали напрасно: у его девиц можно и страдания народа разглядеть, было б желание.

А вот мемы про эти картины зафорсились разные. Крамского (мортидо) на первой выставке передвижников повесили подле «Грачи прилетели» Саврасова. И русалки уронили грачей! В смысле ночью «Грачи» почему-то упали, и с тех пор «Русалки» стали темой страшилок — вся галерея их боялась, когда картину купил Третьяков. Мол, сыро в зале стало и вообще поют тихонечко! И барышни, насмотревшись, в реки бросаются. А у «Русалок» Маковского (либидо) другая репутация: ради них, мол, на выставку передвижников пришёл аж сам Александр II. А он был вовсе не поклонник живописи. Купил, между прочим, этих «Русалок» для Эрмитажа. Нет, ну можно понять

Наш ремонт вот-вот закончится, я всей головой в нём, остальными частями тела тоже, так что в честь вчерашних и завтрашних подвигов — «Паркетчики» Гюстава Кайботта, 1875.

Бла-бла-бла, буквально-таки первое полотно, изображающее не крестьян в страду, а именно городских рабочих. Современники обругали за вульгарность, буржуазность и избыточный реализм (мы бы сейчас сказали: фотореализм). Кайботт славен ракурсами — вроде ничего особенного, но какой угол, какая перспектива, бла-бла-бла.

Гораздо интереснее другое: ПОЧЕМУ ЦИКЛЮЮТ ПОЛОСКАМИ? Превращая пол в шкуру зебры, а не сплошняком: начал с угла — и наяривай вперёд?

Нынче у всех машинки для циклёвки, а у паркетчиков Кайботта (его, между прочим, студию готовят к переезду) цикля самая простая, ручная. С такой, чтобы не ошибиться в уровне пола и сделать всё ровненько, без перепадов, сначала царапали полоски-ориентиры, а потом выскребали оставшийся лак промеж них. Да и сейчас иногда так делают, надёжный метод.

С вами было радио-ремонт, теперь и на этом канале

Дополнение: не отпускала чувака тема циклёвки!

Это ещё одни «Паркетчики», менее популярные, написаны через год, в 1876 году.

В 1874 умер отец Гюстава Кайботта, оставил ему огромное наследство. Ну он и пошёл дома в Париже покупать, жильё обустраивать — и вот результат

Вместо предисловия⬆️

Если что, я-то второй сезон не смотрел, но вердикту соседа верю.

Впрочем, речь не о любимых мёртвых роботах, а о том, что на их фоне подумалось страшное: литература — всё ж таки самое честное из искусств. В том смысле, что ей невозможно обмануться. Из-за радикальной дешевизны производства: вообще ж ничего не нужно, чтоб написать книжку, ни копейки. И потому нет иллюзии, что уж с бюджетом-то этот автор бы ого-го! А так ему, бедному, развернуться негде.

Отродясь всерьёз не воспринимал вопрос «так помрёт литература или нет» — и тут нечаянно сообразил, почему.

(Да, тут не только про картины)

Редко и неохотно смотрю сериалы, но Альфина как-то усадила меня за нетфликсовского American Vandal (оба сезона, 2017-2018) — и вот мы его добили. Мокьюментари, школьники на камеру расследуют школьное хулиганство — почти безобидное в первом сезоне и вполне злодейское во втором. Больше спойлерить не стану, но всё там хорошо, отличный детектив.

О чём и пост. Понял вдруг, что отличный детектив сейчас — не про убийство. Не в ту эпоху живём. При всей подчёркнутой нелепости школьной фактуры за копошением в ней можно следить без иронии и скидок на жанр

Обязательный для +32 за окном — ещё и в солнцестояние! — «Пылающий июнь» Фредерика Лейтона (1895).

Все знают, что про эту картину никто ничего не знает: кто эта девушка? Когда? Зачем? Что за море? Почему такой безумный оранжевый, которого нигде толком больше нет?

Одно понятно и без искусствоведческих экспертиз: олеандр — это потому что в такую погоду и помереть можно!

Совсем не такая загадочная и куда более манерная картина Альберта Джозефа Мура на несколько лет пораньше «Пылающего июня» (1887). Зато так и называется — Midsummer. Оранжевый — очень солнцестоянный цвет