СТРАШНАЯ ИСТОРИЯ ПРО ПЕРФЕКЦИОНИЗМ. В ДВУХ АКТАХ, ОДИН ДРУГОГО СТРАШНЕЙ
Есть такая книжка «Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее» — воспоминания Николая Мудрогеля, который проработал в Третьяковке (хочется, конечно, сказать «прослужил») вот это самое жутковатое количество лет. Хорошая книжка, задорная, без пяти минут производственный роман. Главный герой — само собой, Третьяков, многое можно понять о том, как и почему у него получилось с коллекцией. Но имеются там и воспоминания о художниках, куда без них.
Больше всего я боюсь фрагмента про Репина, он мне в кошмарах является:
«Когда у нас появилась картина "Не ждали", вокруг нее поднялись большие разговоры. Художники и критики находили, что лицо человека, возвратившегося из ссылки, не гармонирует с лицами семьи. Об этом писали газеты и, слышно было, много спорили художники в Петербурге и в Москве. Однажды Третьяков, вернувшись из Петербурга, справился у меня, не был ли в галерее Репин. Похоже было, что он поджидал Репина в Москву.
И действительно, через несколько дней в галерею пришел Илья Ефимович, на этот раз с этюдником и красками. Как раз в этот день Третьякова дома не было, он уезжал куда-то на несколько дней.
— Жалко, что его нет. Ну, все равно. Дайте-ка мне лесенку, я должен сделать поправку на картине "Не ждали",— сказал он мне.
Мы знали, что Репин — близкий друг Третьякова и всей его семьи. Но как же все-таки разрешить поправку без особого разрешения Павла Михайловича? Мы смутились. Репин тотчас заметил наше, смущение, усмехнулся:
— Вы не беспокойтесь. Я говорил с Павлом Михайловичем о поправке лица на картине "Не ждали". Он знает, что я собираюсь сделать.
Раз так, делать нечего, — мы принесли ему лесенку, он надел рабочую блузу, поднялся к картине и быстро начал работать. Меньше чем в полчаса голова ссыльного была поправлена. Окончим ее. Репин переходит с красками к другой cвоей картине "Иван Грозный и сын". Мы как ответственные хранители встревожились. Репин спокойно сказал нам:
— Вот я немного трону краской голову самого Ивана Грозного.
И действительно, "тронул", да так, что голова в тоне значительно изменилась. Потом — к нашему ужасу — видим, Репин перетаскивает этюдник с красками к третьей своей картине "Крестный ход в Курской губернии"...
— Здесь я прибавлю пыли. Тысячная толпа идет, пыль поднимается облаком... А пыли недостаточно.
И действительно, прибавил много пыли над головами толпы. "Запылил" весь задний план».
Избави нас, господи, от желания «ну вот щас ещё чуток допилю! На этот раз точно всё!».
Но это только половина истории, дальше будет страшнее, а пока слайды:
Есть такая книжка «Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее» — воспоминания Николая Мудрогеля, который проработал в Третьяковке (хочется, конечно, сказать «прослужил») вот это самое жутковатое количество лет. Хорошая книжка, задорная, без пяти минут производственный роман. Главный герой — само собой, Третьяков, многое можно понять о том, как и почему у него получилось с коллекцией. Но имеются там и воспоминания о художниках, куда без них.
Больше всего я боюсь фрагмента про Репина, он мне в кошмарах является:
«Когда у нас появилась картина "Не ждали", вокруг нее поднялись большие разговоры. Художники и критики находили, что лицо человека, возвратившегося из ссылки, не гармонирует с лицами семьи. Об этом писали газеты и, слышно было, много спорили художники в Петербурге и в Москве. Однажды Третьяков, вернувшись из Петербурга, справился у меня, не был ли в галерее Репин. Похоже было, что он поджидал Репина в Москву.
И действительно, через несколько дней в галерею пришел Илья Ефимович, на этот раз с этюдником и красками. Как раз в этот день Третьякова дома не было, он уезжал куда-то на несколько дней.
— Жалко, что его нет. Ну, все равно. Дайте-ка мне лесенку, я должен сделать поправку на картине "Не ждали",— сказал он мне.
Мы знали, что Репин — близкий друг Третьякова и всей его семьи. Но как же все-таки разрешить поправку без особого разрешения Павла Михайловича? Мы смутились. Репин тотчас заметил наше, смущение, усмехнулся:
— Вы не беспокойтесь. Я говорил с Павлом Михайловичем о поправке лица на картине "Не ждали". Он знает, что я собираюсь сделать.
Раз так, делать нечего, — мы принесли ему лесенку, он надел рабочую блузу, поднялся к картине и быстро начал работать. Меньше чем в полчаса голова ссыльного была поправлена. Окончим ее. Репин переходит с красками к другой cвоей картине "Иван Грозный и сын". Мы как ответственные хранители встревожились. Репин спокойно сказал нам:
— Вот я немного трону краской голову самого Ивана Грозного.
И действительно, "тронул", да так, что голова в тоне значительно изменилась. Потом — к нашему ужасу — видим, Репин перетаскивает этюдник с красками к третьей своей картине "Крестный ход в Курской губернии"...
— Здесь я прибавлю пыли. Тысячная толпа идет, пыль поднимается облаком... А пыли недостаточно.
И действительно, прибавил много пыли над головами толпы. "Запылил" весь задний план».
Избави нас, господи, от желания «ну вот щас ещё чуток допилю! На этот раз точно всё!».
Но это только половина истории, дальше будет страшнее, а пока слайды:
Так вот: возвратившийся Третьяков порыв не оценил вовсе, гневался и стенал, что картины-де испорчены, кошмар и ужас, а Репину потом заявил, что тот, пусть и автор, права на попытку улучшения не имел.
Ожидаемо? Ожидаемо.
ДА ЩАС! Вот что сказано у Мудрогеля дальше:
«... С тех пор он очень боялся давать Репину поправлять его собственные картины. Когда у Репина был куплен портрет Л.Н. Толстого, Третьякову показалось, что у Толстого очень румяное лицо. Особенно лоб. Лоб совершенно красный.
— Будто он из бани! — недовольно говорил Павел Михайлович.
Он все допрашивал нас:
— Вы видели Толстого. Не такой же у него румяный лоб?
— Да,— говорю — лоб не такой румяный.
— Ну вот, и мне так кажется. Придется исправить.
— Сказать Илье Ефимовичу? — спросил я.
— Ни в коем случае! Он все перекрасит и, может быть, сделает хуже.
Ходил он вокруг портрета с месяц и, наконец, однажды приказывает мне:
— Принесите-ка краски, масляные и акварельные. У меня всегда имелся ассортимент красок.
Несу палитру, Третьяков берет самую маленькую кисточку и начинает убавлять красноту на портрете Толстого. Румянец на лбу был залессирован. Так портрет и остался, поправленный Третьяковым».
Занавес.
Остерегайтесь, перфекционизм заразен
Ожидаемо? Ожидаемо.
ДА ЩАС! Вот что сказано у Мудрогеля дальше:
«... С тех пор он очень боялся давать Репину поправлять его собственные картины. Когда у Репина был куплен портрет Л.Н. Толстого, Третьякову показалось, что у Толстого очень румяное лицо. Особенно лоб. Лоб совершенно красный.
— Будто он из бани! — недовольно говорил Павел Михайлович.
Он все допрашивал нас:
— Вы видели Толстого. Не такой же у него румяный лоб?
— Да,— говорю — лоб не такой румяный.
— Ну вот, и мне так кажется. Придется исправить.
— Сказать Илье Ефимовичу? — спросил я.
— Ни в коем случае! Он все перекрасит и, может быть, сделает хуже.
Ходил он вокруг портрета с месяц и, наконец, однажды приказывает мне:
— Принесите-ка краски, масляные и акварельные. У меня всегда имелся ассортимент красок.
Несу палитру, Третьяков берет самую маленькую кисточку и начинает убавлять красноту на портрете Толстого. Румянец на лбу был залессирован. Так портрет и остался, поправленный Третьяковым».
Занавес.
Остерегайтесь, перфекционизм заразен