Обожаю советские комментарии к философским текстам:

Читатель Платона и тем более его комментатор и вообще историк философии должны с особым вниманием отнестись к данному предмету, чтобы избежать как очень распространенных среди буржуазных исследователей абстрактно-метафизических представлений о Платоне, так и многочисленных обывательских предрассудков, возникших в результате некритического знакомства с платоновскими материалами из третьих и из десятых рук.

Наши учебники и устная культура

Маклюэн вскользь упоминает Россию как пример устной культуры, отсюда, пишет он, и иначе понятая «свобода слова» и категория «мыслепреступления», столь непонятная западному человеку. Жаль, философ не развивает эту мысль…

Но речь не о политике!

Идеи Маклюэна навели на ответ, почему я западные книжки предпочитаю, когда о гуманитарном речь.
Недавно наткнулся на слово «топос», и решил погрузиться в его смысл. Поиск выдал современный российский учебник риторики:

Когда В.Г.Белинский или К.П.Зеленецкий, автор последней классической «Общей риторики», критикуют технологию изобретения содержания речи по общим местам (топосам), их нападки адресованы к схоластическому и бездумному использованию топосов как приемов создания текста-речи. Защитники системы топосов (Н.Ф.Кошанский) никогда не отрицали «размышления» и вдохновения, сопровождающего процесс литературного или ораторского творчества.

Когда П.А.Плетнев, друг А.С.Пушкина и ректор Петербургского университета, занятый в 50-е годы XIX века реформой словесного образования в России, писал академику Я.К.Гроту о том, что он «не знает ничего лучше сухой и педантичной книги Н.Ф.Кошанского», то это как раз мнение педагога, понимающего проблемы обучения речи и развития языкового мышления. Напротив, результатом критики полемически настроенного журналиста В.Г.Белинского и филолога-новатора К.П.Зеленецкого явилось то, что способы создания мысли-речи оказались как бы сокрытыми для последующей словесной традиции, хотя сами критики продолжали пользоваться данными приемами, будучи на них же и воспитанными. Не от этого ли происходит и современное «бессловесие»?

Магия устных слов

Параграф обозревает все ранее сказанное. Пересказываются речи, мысли, фразы почтеных членов филологического племени.

Буквально письменно пересказывается устное: когда этот сказал то-то, когда тот-то сказал это. Устная дискуссия ученых мужей легла на бумагу.

У этого пересказа, видимо, двоякая функция: и определить самого себя как члена племени, и пригласить читателя присоединится, стать участником разговора.

Отметим непоследовательность: слово «топос» в обзоре никак не вводится, но уже используется. Вместо линейности здесь одновременность мыслей коллектива.

А вводится оно ниже и вот так:

Развитие содержания речи, как намечено выше, происходит с опорой на общие места или источники изобретения. Общие места называются также топосами, или топами (от латинского слова topos – место), или источниками изобретения, поскольку в них черпались способы распространения речи.

Математик сразу увидит, что определение не дается, а один знак просто заменяется вариантами других, будто происходит подстановка в формулу.

Если «топосы — это общие места, источники изобретения, зачем понадобилось отдельное слово?
Тут не обойтись без герменевтического круга, так гуманитарное начинает казаться эзотерикой!
Далее неохотно раскрывается, что такое «общие» места.

Аристотель, автор «Топики» и первой идеи, почему-то упоминается вскользь и без прямых ссылок (ну да, был такой!), зато копипастой и без пояснений приводится риторическая система некоего отечественного исследователя и дается легкая критика «современного делового мира», что не имеет прямого отношения к заявленному содержанию параграфа.

Чем «письменный» учебник отличается?

Западные учебники больше соответствуют «письменной» культуре.

Авторы вводят материал последовательно, а не синхронно. У текста линейная структура: тезис, аргументация, королларии. Сначала определения, потом их использование.

Простой и ясный язык, метафоры и примеры из жизни.

Текст направлен на формирование концепта в голове читателя и провоцирует линейность логики, а не является обзором магических слов.

Математику это ближе!

Вы можете сказать: ну ты такой учебник выбрал!

Нет! Недавно натыкался на отечественную книжку по теории литературы, и она была написана похоже.

Вот и приходится изучать гуманитарное по книжкам «наших западных партнеров», да еще и на английском языке, потому что перевода часто нет.

Астральная проекция в коммерческое техно-пространство

Вчера побывал на выступлении группы Astral Projection.

Для далеких от субкультуры — они легенда израильской сцены goa tranсе и были на пике популярности в конце девяностых и начале нулевых.

Их треки легко узнать по псевдовосточным ладовым оборотам, множественности арпеджиаторов, переплетению появляющихся и исчезающих мелодических линий. Вся эта текстура пропитана кислотным наследием Roland TB-303, а бочка и бас тут вторичны, но нужны для туземного танца.

Такой «классический» гоа-транс возник в пропитанной психоделиками среде хиппи, на индийских пляжах, он звучал мажорно и экстатически, рисовал технологический оптимизм: электронная музыкальная инженерия как средство расширения сознания, соединения с космосом, а главное — единения с другими на танцполе.

Современный psytrance с этими мотивами уже не работает. Он агрессивный, механистичный, индустриальный и более «тёмный» по энергетике.

У входа люди «под сорок» сидят на ступеньках. Ты вырос на этой музыке?! Да! И я тоже вырос! Для старых рейверов топтать под Astral Projection — вернуть утраченное прошлое на одну ночь.

Удалось ли?

Ави Ниссим дежурным движением втыкает флэшку в пульт, и наигранно, инстаграмно обнимает диджея, который два часа разогревал толпу. В это время поседевший Лиор Перлмуттер устало зевает и отхлебывает «Хайнекен» из баночки.

Сразу начинает играть иконическая Mahadeva.
«Мы верим в транс» в 1994 году!

В прошлом — подобные жанровые гимны играли только на кульминации, в середине последней трети сета. Сегодня — оплаченный продукт публике надо выдавать сразу!

Следом вплетается Let There Be Light. Не потому ли, что трек идет первым в Spotify?

Как отмечает Марк Фишер, сегодня сложилась тенденция

удовлетворить слушателя и выдать звуковую кульминацию как можно скорее и в наиболее очевидной форме

Потому что

как вы помните, нас настолько одолевает беспрестанное давление цифровых коммуникаций, что у нас просто нет времени предаваться искусству наслаждения — его пик должен наступать в удобной и гиперболизированной форме.

А еще отлично отмечено, что

…если цифровые технологии 80‐х и 90‐х подпитывали коллективные переживания толпы на танцполе, то информационно-коммуникационные технологии XXI века их саботируют: теперь даже завсегдатаи клубов не могут оторваться от смартфонов.

Не только завсегдатаи клубов и вечеринок! Сам Ави по нескольку раз отрывается от пульта, делает один за другим селфи, по-операторски снимает толпу на смартфон для циркуляции в «социальных сетях».

Современные технологии, как ни парадоксально, создают общее электрическое простанство, глобальную деревню, в которой всякий имеет цифровую проекцию, но в то же время изолируют людей друг от друга.

Танцующие делают селфи, каждый танцует со своим цифровым двойником, а не с другими. Люди в толпе отделены смартфонами друг от друга. Диджеи отделены смартфонами от толпы.

Правильно пишет товарищ Фишер!

В каком-то (достаточно значительном) смысле в наше время развлечения и есть работа. Изображения гедонистских излишеств составляют немалую часть контента на Facebook; их загружают пользователи, которые, по сути, являются неоплачиваемыми работниками и создают экономическую ценность для сайта, не получая за это вознаграждения. Вечеринки – работа в несколько ином смысле: в условиях объективного обнищания и экономического спада задача по восполнению дефицита эмоций передана нам на аутсорс.

Так фестиваль превращается в собственную имитацию, отдых — в бесплатную работу по производству медиа-контента, объединение толпы — в танцы одиноких.
Вызывает ли это депрессию у помнящих утраченное прошлое?

Лучший ответ — само лицо постаревшего Лиора Перлмуттера. Ждет, когда все это кончится. Курит сигарету за сигаретой. Хочет сойти со сцены. Не выражает никаких эмоций.

Вот она — хонтология вечеринки!

Астральная проекция в коммерческий мир техно-капитализма.

Марк Фишер в поисках отсутствующего времени

В «Белой магии» Марк Фишер обращается к понятию пикнолепсии, заимствованному у Поля Вирильо.

В начале «Эстетики исчезновения» Вирильо описывает краткие провалы сознательного присутствия, во время которых человек физически остаётся на месте, продолжает видеть и слышать, однако не включает происходящее в собственный опыт.

Через несколько секунд сознание возвращается и соединяет момент до исчезновения с моментом после него.

Привет тебе, человек у которого внезапно сел телефон, при листании ленты.

Возникает впечатление непрерывности, хотя часть вашего времени выпала.

Пикнолепсия интересует Фишера как модель субъективности, такой субъективности что интеризировала гиперконтроль.

Такое сознание здесь не хранит возможность обратиться к чистому и непрерывному потоку переживаний.

Оно монтирует последовательность из разорванных фрагментов и скрывает место склейки для ретроспективной сборки.

Так у нас и появляется идентичность, индентичность преподавателя например.

Человек все ещё считает себя тем же самым, поскольку память производит связный рассказ о времени, в котором присутствовали лакуны.

Белая магия же обозначает технику замыкания, охраняющую границы субъекта и блокирующую контакт с Внешним.

Пикнолептический провал обнаруживает слабость уязвимость, пикнолептик же латает эту пробоину.

Пикнолептик не просто не верит, что можно видеть иначе, он как бы прилагает усилия к тому, чтобы сделать это время, когда альтернативная коннекция его настигала — отсутвующим.

Хотя внутри любого сознательного времени уже существует интервал, не принадлежащий сознательному Я.

Белая магия контроля заполняет отсутствующее время правдоподобной последовательностью и выдаёт результат за естественную память.

И тут я вспомнил про Пруста!

«В поисках утраченного времени» обычно читают как великое модернистское исследование памяти.

Прустовский субъект возвращает прошлое, которое когда-то было пережито, затем оказалось недоступным произвольному воспоминанию.

Вкус мадленки, неровность плит и звук ложки возвращают не сведения о прошлом, и прежде всего саму плотность прежнего опыта.

Утраченное время сохранялось в теле и ожидало подходящего чувственного знака.

Пикнолептик ищет другое время.

Оно прошло, но не было пережито им самим.

Воспоминание здесь невозможно, поскольку вспоминать нечего. Остаётся реконструкция, складываемая из от свидетельств, следов и предположений.

Более того, внутри самого прустовского романа существует пикнолептическая линия, проходящая через ревность.

Сван пытается восстановить часы и годы Одетты, прожитые без него.

Он собирает случайные фразы, письма и чужие свидетельства, превращая их в возможную историю.

Рассказчик же сам повторяет ту же работу рядом с Альбертиной. Любое её отсутствие образует лакуну, которую он заполняет версиями встреч, желаний и измен.

После её смерти эта работа становится бесконечной.

Закрыть прошлое уже невозможно, поскольку главный свидетель исчез, сохранив множество несовместимых жизней.

Прустовский субъект способен покинуть пикнолепсию в момент непроизвольной памяти.

Телесное ощущение возвращает ему время, действительно принадлежавшее его опыту.

Ревнивец же остаётся внутри пикнолептического режима.

Обречен восстанавливает чужое время, из которого был исключён, и потому никогда не достигает окончательного узнавания. Каждый найденный факт порождает новую лакуну.

Фишер позволяет заметить, что белая магия начинается там, где такая конструкция перестаёт ощущаться как конструкция.

Склеенная последовательность получает статус прожитого прошлого, идентичность принимает её за свою историю, и разрыв, через который могло проявиться Внешнее, вновь оказывается закрыт.

Всеми нами правит темный Пруст, вшивший в нас способ проводить время, не пребывая в нем.

Кант 1. Пролегомены

Начинаю читать «Пролегомены» Канта (1783)

В слове пролего́мены — ударение на «о».
И грамота.ру подтверждает!

Слово prolegómena (προλεγόμενα) происходит от глагола prolégō (προλέγω).

pro- (πρό) — «перед», «прежде», «заранее», индоевропейский по происхождению элемент, родственный латинскому pro-, санскритскому pra-, славянскому про-/пред-.

légō (λέγω) — исходное значение — «собирать», «складывать», откуда развилось значение «выбирать», а затем — «говорить», «высказывать» (ср. родственное lógos).

Конструктор «Лего», вероятно тоже взял древнегреческую основу в качестве торговой марки!

Глагол prolégō означает «говорить прежде», «предпосылать в речи», «предуведомлять» «предсобирать».

Prolegómenon (προλεγόμενον) соответственно «то, что говорится заранее», «предпосланное». Форма множественного числа prolegómena — «те вещи, что сказаны прежде», то есть предварительные замечания, предпосланные основному изложению.

В философский обиход термин прочно вошёл благодаря Канту и его «Prolegomena zu einer jeden künftigen Metaphysik» (1783). Кант так выразил, что указанная работа есть не «введение» (было бы Einleitung), а то, что должно быть высказано и продумано прежде, чем приступить к самой дисциплине; предварительное установление её возможности и границ.

Сервисы доставки: пример капиталистического освобождения трудовых масс

Был сербский сервис доставки Wolt. Курьерами работали в основном местные. В прошлом году его купили американские инвесторы.

Первое, что сделали — организовали связанную контору для завоза в Белград трудовых мигрантов из Азии — Бангладеша, Индонезии, Пакистана и других стран с низким уровнем жизни.

Экономика следующая — если обычный курьер мог брать или не брать заказы, как таксист работал и получал в среднем около 1000 евро в месяц, то эти ребята живут в общаге, работают по сменам, не могут отказываться от заказов, и получают уже где-то лишь по 400 евро в месяц. Это при средней зарплате в стране в 700.

Разница в стоимости труда 1000-400 = 600 оседает пополам в карманах учредителей прослойки, которая делает staff loan и новых инвесторов

С точки зрения капиталистической идеологии — тут произошел рост эффективности и создание стоимости, терминальная цель существования любого предприятия.

С точки зрения марксизма — тут произошло присвоение труда, причем в достаточно дикой, эксплуатационной форме. Ибо только так и можно разбогатеть.

Капиталист, конечно, ответит: ну это рынок позволяет, мигранты же свободны в выборе, ехать или не ехать.

Подобный ответ умалчивает, что глобальный капитал во многом и создает архитектуру рынка труда, напрямую влияя на государственное, экономическое, и миграционное регулирование.

Мигранты — классически дважды свободны. У них нет принуждения выращивать рис в полях господина, но нет никакого имущества, и никаких прав в чужой стране. Остается жить в общаге, таскать товары мелкой городской буржуазии.

Сегодня, в мире победившего капитализма, очень заметен и глобальный характер эксплуатации. Чтобы зарабатывать на разнице в доходах между географиями, надо сначала столетиями колониализма эту разницу накапливать.

Не в том ли проблема, что в Батавии у индонезийского и голландского мальчика было разное детство?

Философский дневник: об удачных вопросах

Правильно заданный вопрос открывает проблемное поле.

Кант спрашивает: почему чистая математика является инструментом познания мира?
Получает ответ: она изучает явления, а не вещи в себе. И потому согласована с миром.

Интересен сам ход: от вопроса «а почему геометрия так хорошо объясняет мир?» мы переходим к более общему вопросу о том, как возможны синтетические высказывания a priori?

Математика возможна, если на некую аффицирующую нас вещь-в-себе, Ding an sich, наложены формы времени и пространства, превращающие ее в чувственные восприятия, опосредованные трансцендентальным
аппаратом. Внутри этого трансцендентального экрана мы короли!

Из удачно заданного вопроса возникает трансцендентальная философия, целый раздел.

Как говорил мой научник: нужно прежде всего научиться задавать правильные вопросы…

Набросок Эшера к картине "Миссис и мистер, Кларк и Перси", 1971

Джон Локк: Философия как самостоятельное мышление и удержание мыслей

Философ не должен ставить себе никакой иной цели кроме самостоятельного и беспристрастного исследования истины.

В «Опыте о человеческом разумении» Локк пишет:

…надеюсь, не покажется высокомерием утверждение, что мы, вероятно, сделали бы больше успехов в открытии разумного и умозрительного знания, если бы искали его у источника, в рассмотрении самих вещей, и для нахождения его пользовались больше своими собственными, чем чужими, мыслями. (…)

Лишь в той мере, в какой мы сами рассматриваем и постигаем истину и причины, мы обладаем и действительным и истинным знанием. Если в нашем мозгу носятся чужие взгляды, это не делает нас ни на йоту более мудрыми, хотя бы они и были верны. Что у других было знанием, то в нас только поддерживаемое мнение, поскольку мы соглашаемся только с почтенными именами, а не прилагаем, как делали другие, своего разума для понимания давших им славу истин. (…)

В науке каждый имеет столько, сколько он действительно знает и понимает, а то, чему он только верит, что принимает на слово, — это только обрывки, которые, как бы ни были они хороши, когда входят в состав целого, не намного увеличивают запас того, кто накапливает их. Такое заимствованное богатство подобно волшебной монете: хотя бы оно было золотом в руках, из которых получено, в употреблении превращается в сухие листья и пыль.

Цель мыслителя — построить здание с прочным фундаментом:

единообразное и прочное сооружение, я, надеюсь, воздвигну его на такой основе, что мне не нужно будет поддерживать его подпорками и балками, опирающимися на взятый в долг и выпрошенный фундамент; а если из моей попытки выйдет воздушный замок, я постараюсь по крайней мере, чтобы он был вполне цельным и связным.

В современности проблему усугубляет превращение знания в яркое, развлекательное, а вместе с тем простое содержание медиа-платформ. Наименьшее общее кратное знания, мир копий и отражений.

Скороллинг лент, сказал бы Локк, приводит к «жизни во сне»:

Мыслить часто и не удерживать свои мысли ни на один момент — значит заниматься очень бесполезным родом мышления. А душа при таком мышлении очень мало отличается (если вообще отличается) от зеркала, которое постоянно воспринимает множество различных образов, или идей, но не удерживает их; они исчезают и пропадают, и от них не остается никаких следов; ни зеркало не становится лучше от таких идей, ни душа — от таких мыслей.

Вместе с Андреем Денисовым перевели введение к книге "Странное и жуткое" Марка Фишера!

Странное и жуткое: введение

Завершить нашу фишериану хотелось бы предоставив вам ещё один небольшой переводик, за критику и работу над которым спасибо моему слушателю и товарищу Алексею Родимову. Подпишитесь на него!

«Странное и жуткое» — самая малопрочитанная у нас работа Марка, причин тому несколько, но главная, естественно, отсутствие русского перевода.

Ну или как, отсутствие. Я видел несколько переводов введения как раз, некоторые, к сожалению, под пейволлом.

Марк был фигурой многое сделавший для преодоления академического gate keeping’s как сам лично, так и для тысяч своих читателей еще при своей жизни.

Многие о нем или благодаря нему не просто узнали нечто популяризованное им, а прониклись именно его идеями.

Я, кстати, буду очень рад перевести текст полностью, если найдется команда для этого предприятия.

Вдруг нас читает какое издательство?

Светлой памяти Марка Фишера, человеку оказывавшему на меня и многих иных такое жизнеутверждающее влияние, светлой его памяти как этот скромный труд, так и весь прошедший тут курс.

Перевод прилагаю.

В начале идет оригинал, затем русский перевод с примечаниями.