Коллега запостил в своем канале, что

поразительный успех естественных наук не является таким уж чудом. В самом деле, общество настолько сложно, что даже отдельная его часть в виде полей физики со всеми входящими туда людьми, приборами, математическими символами, библиотеками и факультетами сопоставима по сложности со структурой атомов или планет. Говоря упрощенно, классическая механика является настолько же сложной частью вселенной, как и аспекты материи, которые она изучает.

Кто-то прокомментировал, что это просто утверждение о том, что в социологии язык описания не будет трансцедентным обществу никогда.

Возможно, дело именно в этом утверждении.

Математика вполне себе трансцендентна объектам физиков и экономистов, и ее можно рассматривать именно как язык (с оговоркой, что не всем математикам нравится подобный взгляд, я все же считаю его вполне валидным).

Но стала она по-настоящему применимой к естественным объектам далеко не сразу, это были этапы, вехи развития. Революцию произвел, например, Декарт с аналитической геометрией, соединив геометрию с алгебраическими операциями, благодаря чему стало возможным применять ее механически для познания. Процитирую Реале-Антисери книжку:

Это детище Декарта, именуемое «аналитической геометрией», направляет математическую мысль вплоть до наших дней. Западная цивилизация, посредством применения двойного алгоритма в физике и механике, трансформировала облик Земли» (О. Колерус). Из фазы ручного труда математика перешла в фазу промышленного развития.

Пока «детище» Декарта, — язык, удобный для работы ученых, не появился, — в общем-то, в значительной степени знание о природном мире на авторитете Аристотеля основывалось — энтелехиях, субстанциях и комментариях к ним.

Я думаю (или хочу так думать), дело не в сложности реальности, не в тождественности моделей ей, а в наличии — удобного языка, способности человеческого ума внести различения в ее аморфный поток.

Мозг лидера и мозг подчиненного (1/2)

Подобные заголовки наводят на мысли о деловой среде, политике, теории управления или социологии. Но нет: в одноименном ролике Постнауки биолог пятнадцать минут рассказывает про стаи животных.

В пересказе лекции я выделил курсивом отдельные «тейки», а дальше разберу, почему подобный короткий научпоп на медиа-платформе является современным мифотворчеством.

Итак, читаем рассказ биолога.

Частенько зверюшки образуют стаи — так безопаснее и проще находить пищу. Люди тоже, ведь они — обезьяны с врожденными программами лидерства и подчинения.

В муравейниках и ульях лидер — это самка-царица, выделяющая гормоны. Их передают по системе рот-в-рот, и вопрос подчинения не возникает.

У других зверей — вожак устанавливается в результате агрессивного взаимодействия, но потом выделяет феромоны. Благодаря тонкой обонятельной системе у остальных членов стаи — запускается программа подчинения лидеру. Пока все пахнет «лидерскими» феромонами — в стае тишь, гладь, да благодать.

У голых землекопов одна доминантная самка держит всех под феромональным контролем. Это интересная такая модель «военного коммунизма».

Стая позволяет селедкам уцелеть, так как хищник не знает, какую из них хватать.

Перейдем к иерархически организованным стаям: слонам, гиенам, сурикатам и обезьянам. Стае выгодно иметь вожака и несколько уровней подчиненных — это улучшает качество жизни каждой особи.

Откуда появляются лидеры? Один из критериев — это размер и сила, это выясняют в драке. Желание быть крупным свойственно и человеку. У военных высокие головные уборы, чтобы добавить себе росту, король сидит на троне, лидерам возводят статуи, так что мы это все наблюдаем.

В сложных стаях, впрочем, размер особи менее важен, чем благополучие стаи. Если стая успешно добывает пищу, уходит от хищников, в ней много детей, гармония и любовь — тогда вожак долго управляет сообществом.

В обезьяньих сообществах вожаком является самец. Это, ну, собственно, свойство нашего биологического вида, homo sapiens, и вообще, так сказать, приматов. Иерархические отношения самцов основаны на агрессивном взаимодействии. Таковы свойства нашего биологического вида.

У лидера-самца есть поддержка самцов-субдоминантов, а у шимпанзе, если стая «хорошо» живет, — самки тоже сильно поддерживают доминантного самца. То есть женщины лучше всего знают, что нам не нужны никакие изменения, а кастрюльные бунты — это все не просто так, значит совсем все плохо, и надо прислушаться к ситуации в обществе.

Мы видим прямую сцепку между агрессией и стремлением к лидерству. Если самец недостаточно агрессивен, не хочет «быть начальником», то он остается где-то «там», на «среднем уровне».
Здесь огромное значение играет миндалина, чем она крупнее, тем больше стремление к лидерству. Лидерство — это гормоны стресса: адреналин и кортизол.

Если вожак-обезьян хорошо управляет стаей, возникает всеобщая привязанность. Для «нас» естественен телесный контакт и взаимный груминг — обезьяны вычесывают и поглаживают друг друга, передавая положительные эмоции. На медиаторном уровне выделяется окситоцин.

В момент выражения любви и преданности вожаку уровень окситоцина повышается, и это оказывает очень благотворное воздействие на нервную систему, оздоравливает организм, продлевает жизнь и повышает иммунитет. Все это доказано физиологическими измерениями.

Наше стремление искать уважаемого лидера используются и маркетологами. Наш мозг сам делает зарубку, когда видит, какой пастой чистят зубы лидеры.

Отсюда же фанатизм по отношению к рок-звездам, а также политический и религиозный фанатизм. Они часто завязаны на избыточном подчинении, сотворении себе кумира, когда лидер становится настолько безоговорочным, что ему подчиняются без размышлений.

Это все биологические программы — лидерство и подчинение. Ну и неплохо бы, чтобы работала еще одна биологическая программа — стремление быть независимым и свободным.

Мозг лидера и мозг подчиненного (2/2)

Биолог увлекательно рассказывает про стаи насекомых и млекопитающих.

Но ролик ведь не называется «Стаи в животном мире», «Увлекательные факты биологии», или «Пчелы, обезьяны и сурикаты», а так:

«Мозг лидера и мозг подчиненного».

Газетный заголовок целиком присваивает биологическое содержание лекции, надстраивается над ним, оборачивает весь невинный, а-ля профессор Дроздов, рассказ — в субстанцию, сакральную для всякого борца с мракобесием: Мозг.

Нет, даже два мозга! Ведь всем известно: сущности Лидеров и Подчиненных — от природы различны.

Откуда же они появляются — отношения начальника и подчиненного? Из власти, иерархии и социальных ролей? Из динамики влияния, мотивации, авторитета и группового поведения? Из практики управления и принятия решений? Из легитимности власти? Культурно специфических иерархических форм? Отнюдь!

Лучше всего на вопрос ответит не социолог, психолог, управленец-практик или антрополог, а биолог! Ведь именно биология и изучает эти вопросы!

И у биолога есть ответ: в мозг встроены программы лидерства и подчинения, так как человек — это обезьяна.

Дальше все уже зависит от стаи: так, у муравьев своего рода военный коммунизм обеспечивают особые выделения самки-царицы. Пока пахнет лидером — в стае тишь, гладь, да благодать.

А вот у нас, приматов — вожак это агрессивный самец: и у военных большие головные уборы, и цари сидят на троне, и статуи им возводят.

Если правят они хорошо, то их поддерживают не только самцы-субдоминанты, но и самки радуются, не звенят кастрюлями.
Если всем вдоволь пищи, от хищников все защищены, много детей и гармоничных семей, то правит вожак долго и счастливо, все друг друга поглаживают, клянутся в верности лидеру, оздоравливая так организм и повышая иммунитет.

Нужно сказать, тут увлеченный биолог чуть стушевался, уточнив, что в Мозге есть и «программа свободы воли», но ролик вдруг закончился, будто он ляпнул лишнего.

Конечно, сложные культурные и социальные, человеческие явления, а особенно отношения власти, лидерство и подчинение — лучше всего изучать, наблюдая за жизнью муравьев и пчел, львов и гиен, слонов и обезьян, дельфинов и, конечно, сурикатов.

И дело не в том, что спикер иногда невинно выходит за пределы собственной дисциплины.

Ролан Барт отмечал натурализацию как основную функцию мифа. Мифы превращают культурные, исторические или социальные явления — в кажущиеся неизбежными состояния, воспринимаемые как «естественный порядок вещей», присущие и данные слушателю самой природой.

Наука о природе — оказывается идеальной для натурализации любых ценностей, а биолог — идеальным рассказчиком мифов о власти.

Используя наукообразный язык, похищая знаки биологического языка, реальные факты, по-детски невинно, в виде сказания о зверюшках — слушателям сообщили, что авторитаризм, патриархат, лидерство сильного вожака — не культурные ценности, а естественные, биологические программы мозга, детерминирующие поведение людей.

Ведь культура и общество — лучше всего объясняются теорией эволюции и наблюдениями за стаями животных, а человек — не отличается от животных.

Были и комментарии к ролику.

Кто-то написал, что «социальные явления не редуцируются полностью к биологическим процессам» и что, конечно, «ядерно-магнитная нейровизуализация, пэт-визуализация, энцфалография, функциональная визуализация дезоксигенирования гемоглобина и метаболизма глюкозы — это очень ограниченный набор возможностей», не позволяющий до конца объяснить взаимодействие начальника и подчиненного.

Некоторые начали упоминать философию и религию. Но тут же полились заклинания, обвиняющие в «мракобесии».

Ведь Мозг, священная субстанция, обладает чудесными силами. Они вызываются через формулы: «отсутствие критического мышления», «включи логику», или «где ссылка на факты?». Эта работа со знаками позволяет заклинателю работать с реальностью, сделать так, чтобы аргументы соперника растворились и исчезли, и можно было, выдохнув, ощутить собственный мозг лидера через священную эволюционную связь с обезьянами и сурикатами.

Наука и Мозг как субстанции

Для зрителей «в мире животных», светлых борцов с мракобесием, разоблачителей лжи и иных научных инквизиторов — Мозг «практически не изучен» (почти непознаваем), «используется нами только на 5%» (почти всемогущ), «его ткань устроена как скопление звезд и галактик во Вселенной» (почти вездесущ).

Мозг — «почти» Бог.

Во всяком случае, это — субстанция.

Что есть субстанция? Весьма неуютно и неприятно жить в изменчивости вещей, текучей реальности, среди процессов, систем и структур, в мире panta rhei, речке, куда и дважды не войдешь.
Субстанция — ответ на вопрос: « а что вообще остаётся, когда всё меняется». В переводе с латинского: «то, что поддерживает» (sub + sto = sub stans). Черепаха, поддерживающая Землю. Флогистон, поддерживающий горение. Эфир, поддерживающий распространение электромагнитных волн. В греческом языке похожее имя — «ипостась» (hypo + stasis = «под-ставка»).

Идея нечеткая, неясная, ускользающая от данности уму. Никто со времен Аристотеля не знает, что она такое, но зато множество смутных идей того, что она делает: поддерживает тождественным пучок впечатлений о мире.

Субстанция — концепт метафизический. В философии — против нее собрали крестовый поход, в нем поучаствовало множество именитых рыцарей. В науках, во всяком случае точных и естественных, ее поставили под подозрение, а потом и вовсе — изгнали (ну или так думают!).

Как же орган «мозг» превратился в субстанцию «Мозг»?

В начале было Слово. И Слово было у позитивистов. Подлинное знание, — говорил Огюст Конт, — производится лишь из эмпирических фактов и научного метода. Подобная философия знания хорошо «оседлала» биологию, физиологию, медицину, в которых быстро росла роль эксперимента, измерений и лабораторных методов.

Есть только одна проблемка, господин Конт: сам из себя, чисто логически, позитивизм невыводим: принцип «значимо только то, что эмпирически проверяемо» сам не является эмпирически проверяемым.

А еще — вы игнорируете встроенность института науки в общество, ее способность порождать расовые теории, доказывать несовместимость строения женского черепа с высшим образованием, подгонять данные под требуемый трудящимися результат в «климатгейте».

Забываете, что теория — не набор «сырых фактов», а всегда их интерпретация умом. У вас же, особенно в наивной форме, получается магия: «раз измерено, значит понято». Так вообще можно знанием сделать только то, что можно пощупать, понюхать и положить в рот! Как у зверюшек примерно. В сбор грибов: набрал фактов — вот тебе и знание!

Именно как принцип «любого знания» — позитивизм не приспособлен для работы с этикой, искусством, смыслом, ценностями, общественными явлениями, проще говоря, — с человеческой культурой.

Современная философия науки — не позитивизм девятнадцатого века, но мышление борца с мракобесием — к нему близко. Неслучайно главные борцы — биологи и физиологи.

И вот, зритель смотрит Youtube. Мифологическое сознание вращает трубку калейдоскопа: невероятная половая подвижность обезьян и сурикатов, борьба серотонина с окситоцином, тайны нейросетей, магнитная нейровизуализация, дезоксигенирование гемоглобина. Яркие стекляшки складываются в уме клерков в непостижимые узоры. Как не сойти с ума в подобной медийной текучести?

Возникает нечто «по ту сторону» калейдоскопа: Наука.

Наука — субстанция. Не отдельные науки, с разнообразием объектов, методов и языков описания, а единая Наука — природная способность ума к «истинному зрению», восприятию вещей как таковых. Она подобна ниббане, к которой адепта приближает просмотр роликов учителей и лайки под ними.

Мозг же — сын Науки, телесное воплощение ее субстанции. Он обладает силами критического мышления и логики. В речи жрецов, правда, они употребляются лишь как знаки «научности», лишенные содержания (ибо методами наивных позитивистов они-то как раз и не выводится).

Все это уже высмеял Тургенев в «Отцах и детях», как раз на пике популярности позитивизма.

Но и мы можем посмеяться! Попросите любителя физиологических фактов обнаружить стоимость денег, рассматривая банкноты под микроскопом!

Не сон ли наша жизнь?

Спрашивает рационалист, отец аналитической геометрии, оцифровавший пространство математик Рене Декарт:

К примеру, я нахожусь здесь, в этом месте, сижу перед камином, закутанный в теплый халат, разглаживаю руками эту рукопись и т. д. Да и каким образом можно было бы отрицать, что руки эти и все это тело — мои?

Однако надо принять во внимание, что я человек, имеющий обыкновение по ночам спать и переживать во сне все то же самое, а иногда и нечто еще менее правдоподобное, чем те несчастные — наяву.

А как часто виделась мне во время ночного покоя привычная картина будто я сижу здесь, перед камином, одетый в халат, в то время как я раздетый лежал в постели! Правда, сейчас я бодрствующим взором вглядываюсь в свою рукопись, голова моя, которой я произвожу движения, не затуманена сном, руку свою я протягиваю с осознанным намерением — спящему человеку все это не случается ощущать столь отчетливо.

Но на самом деле я припоминаю, что подобные же обманчивые мысли в иное время приходили мне в голову и во сне; когда я вдумываюсь в это внимательнее, то ясно вижу, что сон никогда не может быть отличён от бодрствования с помощью верных признаков; мысль эта повергает меня в оцепенение, и именно это состояние почти укрепляет меня в представлении, будто я сплю.

(Вдруг) злокозненный гений, очень могущественный и склонный к обману, приложил всю свою изобретательность к тому, чтобы ввести меня в заблуждение: я буду мнить небо, воздух, землю, цвета, очертания, звуки и все вообще внешние вещи всего лишь пригрезившимися мне ловушками, расставленными моей доверчивости усилиями этого гения; я буду рассматривать себя как существо, лишенное рук, глаз, плоти и крови, каких-либо чувств: обладание всем этим, стану я полагать, было лишь моим ложным мнением; я прочно укореню в себе это предположение, и тем самым, даже если и не в моей власти окажется познать что-то истинное, по крайней мере, от меня будет зависеть отказ от признания лжи, и я, укрепив свой разум, уберегу себя от обманов этого гения, каким бы он ни был могущественным и искусным.

Отвечает главный эмпирист, толерантный врач и педагог, отец конституций, Джон Локк:

Но, может быть, кто-нибудь и после всего этого останется таким скептиком, что не станет доверять своим чувствам и будет утверждать, будто все, что мы за всю свою жизнь видим, слышим, осязаем, вкушаем, думаем и делаем, есть лишь обманчивый и призрачный ряд длинных сновидений, в которых нет никакой реальности, а потому подвергнет сомнению существование всех вещей или наше познание какой бы то ни было вещи.

Такому скептику я предлагаю принять во внимание следующее: если все сон, то его вопросы тоже лишь сон, и поэтому бодрствующему человеку нет большой надобности отвечать на них. Но если ему угодно, пусть ему приснится такой ответ с моей стороны:

Если наш сновидец соблаговолит испытать, является ли пылающий жар стеклоплавильной печи просто бредовым состоянием человека, и сунет в печь свою руку, то он, быть может, придет в себя, обретя большую, чем он хотел бы, уверенность в том, что этот жар есть далеко не только простое воображение.

Эта очевидность велика настолько, насколько это желательно для нас: она так же достоверна для нас, как наше удовольствие или страдание, то есть наше счастье или несчастье. И дальше этого нам нет дела ни до познания, ни до бытия.

Знаки языка как социальная практика и явленность мира

Отец структурной лингвистики Фердинанд де Соссюр пишет:

Нет ни «материализации» мыслей, ни «спиритуализации» звуков, а все сводится к тому, что соотношение «мысль — звук» требует определенных членений и что язык вырабатывает свои единицы, формируясь во взаимодействии этих двух аморфных масс.

Иллюстрирует это метафорой:

Язык можно также сравнить с листом бумаги. Мысль — его лицевая сторона, а звук — оборотная; нельзя разрезать лицевую сторону, не разрезав и оборотную. Так и в языке нельзя отделить ни мысль от звука, ни звук от мысли.

Иными словами, ни идеи не предшествуют словам, ни слова ни предшествуют идеям — они возникают одновременно как членение аморфной путаницы в голове.

Язык — код, создаваемый социальной жизнью, вне нее он не существует. Знаки могут быть осмысленны только благодаря обычаю и коллективному согласию общества. Иными словами, в социальной практике.

Идея не нова, ее схватили еще шумеры!

Вот что пишет известный шумеролог В. Емельянов в книжке «Ритуал в Древней Месопотамии» о «сущностях вещей» ME:

Слова, употребляемые для обозначения ритуала в шумерском и аккадском языках, связаны не только с самим действием, но и с порядком, в который вписано действие.

ME (от глагола «быть-являться, быть в своем облике, быть заметным», пишется знаком «высунутый язык») — потенции, идеальные модели вещей и качеств, имеющих отношение к храму и к жизни богов. Они выражают стремление вещи обрести жизненную силу и внешнее проявление.

Все, что есть в мире, может осуществиться только через наличие своих ME.

«Высунутый язык» пишется клинописью так: 𒈨 и является также связкой «быть», то есть утверждает сущее как явленное, обретшее жизнь.

Более того, знак EME 𒅴 («родная речь», читался как eme-gir) присоединяет знак ME (𒈨, «быть») к знаку KA (𒅗, «рот»):

EME 𒅴 = KA 𒅗 + ME 𒈨

Удивительная интуиция!

Язык графически мыслится как «уста», содержащие явленное сущее вещей, неотделимое от ритуальной (социальной?) практики.

Язык оказывается самим режимом данности вещей. «Быть» — значит «быть явленным через социальную практику», различающую вещи в неделимом океане потенции.

Если что-то бытует различимо — то только в языке.

EME содержит в себе ME — красивый, поэтический даже, след культурной интуиции: реальность проявляется через языковую практику, а онтологию сложно отделить от семиотики.

Тут напрашиваются аналогии с Логосом (творение мира через оппозиции в Библии), перформативностью языка (боги у шумеров, кстати, тоже творят речью), первичностью письма Жака Деррида, но не сегодня…

Если ME — практика явленности, то иерархия ME, дошедшая до нас, указывает еще и на глубинную связь языка с властью:

Господство (ENship)
Божественность (Godship)
Возвышенная Корона Небес
Далее идут знаки власти (трон, скипетр…)
И только после — искусства, ремесла и разные модусы сознания

В языке, и правда, обнаруживается след власти над вещами.

Вот почему любая речь мыслима как заклинание, заменяющее реальность ее знаками. Ведь могут ли вообще вещи быть даны мысли, не будучи означенными?

«Кодирования» мышления и восприятия вещей языком не способен избежать ни один человек. Инсталляция языка в сознание, откладывание его знаков в голове — всегда принудительно, если верить нативистам и в language acquisition device (LAD) Хомского.

Язык — необходимость, а не свобода. Человек не свободен по отношению к языку так же как не свободен по отношению к телу.

Язык оказывается вовсе не описанием мира, а способом его поддержания в состоянии явленности различений.
И эта явленность — перформативна и коллективна.

Игра престолов: деконструкция рыцарства

В первом сезоне «Игры престолов» многим запомнился судебный поединок Бронна и сэра Вардиса в замке Арренов.

Сцену можно посмотреть здесь.

На мой взгляд, сценаристы прекрасно проиллюстрировали понятие деконструкции через образы противников и действие!

Сэра Вардис — книжное воплощение рыцарства, оформленное культурой: романами трубадуров, детскими картинками, классическим фэнтези. Честь, добродетель, истинность — должны быть явно означены, видны очами и узнаваемы: блестящие доспехи, щит с геральдическим символом, несомненное «благородство». Сэр Вардис — «рожден с благом», как и положено рыцарю.

Бронн — воплощение ремесла, наемник, воин без культурных знаков рыцарского «костюма», без родословной. Он голый «боец как есть».

Задана очевидная оппозиция: благородный рыцарь / неблагородный воин.

Менее очевидно, что любой рыцарь — прежде всего воин, приобретающий навыки не по рождению, но через обучение и боевой опыт. Ведь за блеском доспехов «рыцаря» всегда скрыт «боец». Рыцарство лишено смысла без военного дела и боевого ремесла. «Низкая», телесная, физиологичная драка — условия осмысленности знака «рыцарство», которые культура c ее властными иерархиями старательно прячет в отполированный костюм, оформляет в статику, морозит в узнаваемой форме.

Столкнувшись с подвижным Бронном, медлительный сэр Вардис изматывается, теряет скорость и проигрывает бой.

Важно подчеркнуть причину поражения. Сэр Вардис проигрывает не потому, что слабый воин, он — один из лучших рыцарей Долины.
Именно знаки рыцарства как система фиксации смысла («надо носить доспехи», «надо сражаться по правилам») его подводят: делают предсказуемым, статичным и негибким. Доспех защищает тело, но и навязывает сценарий боя, герб на щите навязывает роль «поединка по правилам».

Поединок вскрывает парадокс: «рыцарство», выраженное в статичных знаках, мешает бойцу быть бойцом. В борьбе с импровизирующим, гибким, ускользающим от ударов, использующим помещение (контекст!) Бронном — рыцарская статичность сэра Вардиса начинает трещать. Вот вам и différance!

Сцена демонстрирует не разрушение смысла рыцарства и чести, а лишь то, что их смысл держится на том, что культура маркирует как вторичное или тщательно пытается скрыть за знаками и оппозициями. Нет чистых рыцарей. Рыцарь всегда боец.

Сам судебный поединок как институт столь же «загрязнен»: ведь установить «божественную истинность» не получится без телесных навыков, холодного расчета, «грязных» приемчиков, физиологии, усталости, пота и крови. «Высокая» судебная процедура содержит след «низкого» более того, лишена без него какого-либо функционального смысла.

Важно: не утверждается, что «черное есть белое» или что слова «благородство» и «честь» без смысла. Демонстрируется, что оппозиции «благородный / неблагородный», «честный / нечестный» — не являются чистыми, как на первый взгляд кажется, а их смысл — не раскрывается без следа и действия знаков в контексте.

Само окружение поединка не только создает яркий драматургический эффект, но тоже работает на деконструктивный жест. Тут и окультуренные зрители с амфитеатров шепчут, и переглядываются, тут и шестилетний мальчик веселится, не улавливая суть, тут и истеричная мамаша заставляет поднявшего забрало сэра Вардиса продолжить бой, когда исход уже ясен.

Начинается сцена — с театра средневековой культуры. Заканчивается — вскрытием смыслов в поединке, построенном на несовпадении знака и его действия, ускользании «бойца» от «рыцаря». Увидев смысл воочию, благородные вельможи ахают и охают, ведь «честь» — врожденный статус и игра по правилам аристократии, недоступная «простлюдину» по определению. Иронию деконструктивной развязки подчеркивает реплика Лизы Аррен:

— Ты не сражался с честью! — упрекает она Бронна.

Тот кивает не пропасть, куда отправил сэра Вардиса:
— Нет, не сражался! Вот он — сражался!

Заколдовывание случайности в знаки: памятка для инвесторов

О случайности по Спинозе. Единая natura naturans Спинозы существует сама в себе и есть единственная свободная причина. Остальные вещи — необходимое следствие causa sui и не могли быть произведены Природой никаким иным образом, ни в каком ином порядке. Спиноза геометрически доказал «яснее солнечного света, что в вещах нет решительно ничего, почему они могли бы быть названы случайными».

Как же возникает случайность, раз «бог не играет в кости», согласно Спинозе и Эйнштейну? Ответ Спинозы: вещи могут быть либо
(1) необходимыми (в отношении либо к своей сущности, либо к своей причине), либо
(2) невозможными (в силу внутреннего противоречия или отсутствия внешней причины).
Третьего не дано.

Случайной же какая-либо вещь называется единственно по несовершенству нашего знания, вследствие того, что для нас скрыт порядок причин, — мы называем вещь случайной или возможной (или, точнее, «контингентной», то есть «могущей быть иной»).

В «гражданском режиме» человек живет в мире отдельных вещей, «мутно и беспорядочно воспроизводимых чувствами перед умом», философ называет это познанием через беспорядочный опыт (cognitio ab experientia vaga). Такое познание по Спинозе неадекватно ни для отдельных объектов, ни для субъекта, а вещи и события в таком режиме восприятия случайны.

Заколдовывание случайности. Для исчезновения неприятного, а случайность — неприятна уму, издревле наилучшим образом подходит замена реальности на ее знаки — портрет, куклу или фигурку, означающую цель воздействия.

Поколдуем?

Квантовая механика. Опыт с электроном выглядит как каприз природы: один выстрел — одно непредсказуемое попадание. Что мы делаем с этим? Строим модель при помощи математических символов, пакуем микромир в заклинания теории вероятностей: Гильбертово пространство, волновые функции, состояния-векторы, наблюдаемые-операторы. «Случайность» заколдовывается в символический язык, логизирутеся, и после — причинно-следственно познаваема через аксиомы и теоремы.

Формула Блэка-Шоулза. Что может быть случайнее чем броуновское движение курса ценных бумаг? Ответ дали бывшие физики, занявшись торговлей бумагами: случайность можно «упаковать» в строгую, вероятностную модель, превратить при помощи магически-логических пассов в детерминированную, определяемую цену. Конечно, полностью изгнать случайность тяжело: надо как-то измерить волатильность, а само это измерение — контингентно (например, зависит от периода измерения или выбора аналогов для обратного счета). Но все же — волатильность заколдовывается в число (знак!), а потом подставляется в формулу из других знаков. Правда, как показывает крах LTCM в 1998 году — магия оказалась недостаточно мощной, и заколдовать рынок не удалось…

Ставка дисконтирования. Исход любого вложения, даже в простой вексель, даже в государственный, даже в вечный — всегда туман будущего. Это понимают и банкиры, и жулики, и мелкие лавочники, и зерновики-спекулянты. А что такое риск? Риск, согласно магическим фолиантам экономики, суть «оцифрованная неопределенность». А раз нечто оцифровано и арифметизированно — оно уже подвластно алгебре. Тут заклинания писали не PhD физики, и будущее может заколдовать любой школьник при помощи программы седьмого класса: бесконечной геометрической прогрессии.

Подход к изгнанию случайности везде одинаков и отличается лишь степенью сложности заклинаний: случайный, недоступный уму мир замораживается и стабилизируется при помощи наброшенной на него сетки математических знаков.

Такой мир-имитация уже лишен произвольности, ведь в языке математики знаки, заменившие вещи, подчиняются аксиомам, логическим связкам и правилу modus ponens.

Получается та же имитативная магия по Фрэзеру. Колдовские приемы, основанные на законе подобия, но скрытые под маской математики и логики. И современный колдун порой так же уверен, как и его предки, что магические принципы моделей, находящие практическое применение, управляют природой вещей, а не знаков.

Ух! Получилось, что и Спиноза — колдун начал геометрии и языка...

Сгенерировал картинку по Этике Спинозы)

Письмо как обретение бессмертия имени

Андрей Зубов в лекциях по истории религиозных идей связывает возникновение письменности с духовными практиками.

Первые памятники письменности часто находят в гробницах и это записи имен. Имя писанное и помещенное в гробницу должно было быть постоянным поминанием усопшего.

И ведь это происходит! Археолог находит табличку и произносит имя давно умершего. Так как с именами древние люди связывали сущности вещей, сложно не увидеть ускользание от смерти через запечатление имени в знак.

Ной Харари в Sapiens настаивает, что письменность изобрели в первую очередь ради администрирования, оцифровки экономической деятельности, сбора налогов и обработки информации. В пример приводит табличку, обнаруженную на территории Урука в Месопотамии. Текст ее следующий:

29 086 мер ячменя
37 месяцев
Кушим

Харари умалчивает о том, что табличка найдена на территории храмового комплекса. Там же обнаружены и другие списки вещей и личных имен.

В храме речь, вероятно, о религиозном действии. Возможно, в табличке перечисляются принесенные поминальные жертвы — например, три бочки фиников, зерно, ягнята – и имя того, кого за это нужно поминать.

(Он и ссылается на исследования по истории бухгалтерского учета — Archaic Bookkeeping: Writing and Techniques of Economic Administration in the Ancient Near East)

На связь письма и религии указывает и самоназвание первых систем письменности. Египтяне называли письмо «мэну нечэр» — «слова Бога». Климент Александрийский перевел это самоназвание на греческий язык как «иеро глифос» (ἱερός — «священный», γλυφή — «резьба», «вырезание»). Иероглифы — «священные резные письмена».

Платон в диалоге «Кратил» пишет, что слово σημα (от которой в современном языке происходят слова «семантика», «семиология») — в древнегреческом языке означает одновременно и могильную плиту, скрывающую погребенную под ней душу, и знак, с помощью которого душа обозначает то, что ей нужно выразить. Другие значения слова «сема» в древнегреческом — созвездие, небесное знамение.
Как и у египтян, в греческой культуре мы видим прямую связь означивания со смертью и попыткой увековечить имя.

А вот что Харари пишет про клинопись:

Великий шумерский роман, если таковой и был когда-либо сочинен, так и не попал на глиняные таблички.

Господин Харари, как быть с «Эпосом о Гильгамеше»? Вы же сами его и упоминаете далее!) В другой, сциентистской главе о бессмертии:

Гильгамеш вернулся домой с пустыми руками, таким же смертным, как был. Но Гильгамеш обрел сокровенное знание: создав человека, боги назначили ему неизбежную участь — смерть, и человеку нужно привыкнуть жить с этим знанием.

Харари примитивизирует древнего человека. О смертности человек знал всегда. Гильгамеш описывается шумерским автором с несокрытой иронией. Эпос про то, как Гильгамеш обретает не материальное, но символическое бессмертие имени через письмо, это «книга в книге» со следующей рамкой:

[Открой] ларец, что из кедра,
[Отомк]ни замки, что из бронзы,
[Отвор]и дверцу, что хранит его тайну,
Прочти табличку из лазурита
[О то]м, что прошел Гильгамеш, обо всех невзгодах.

Текст исследователи относят к шумерскому жанру naru, поучительной истории, которые часто писали именно на надгробных плитах.

Для современных материалистов, прогрессистов, сциентистов характерно вчитывание современной идеологии в древний мир.

Sapiens написан так, чтобы читатель представлял древний храм прототипом юридической фирмы, хранящей документы, первую письменность — решающей задачи учета и performance management. Харари даже пару раз подчеркивает, что поэзия вторична.

Подобная расстановка акцентов заключает читателя в идеологический пузырь современной капиталистической аксиоматики договоров, бухгалтерского учета и цифровых технологий. Западно-европейская культура выдается за вечную и общечеловеческую, вещи — лишаются генеалогии.

Происходит мифологическая натурализация структур господства. Да еще и отбрасывается культура!

Кратил, Гермоген, слова и вещи...

Каким образом форма выражения — слово, знак, образ, жест или высказывание — соотносится с тем содержанием, смыслом, переживанием или сущностью, которое через нее дается?

Выражает ли знак уже готовый смысл, лишь передает его, или же сам участвует в его формировании?

Возможно ли полное совпадение выражающего и выражаемого, или между ними всегда сохраняется разрыв, делающий всякое выражение неполным, опосредованным и открытым для интерпретации?

Наиболее ранняя отчетливая постановка этих проблем возникает еще у Платона в диалоге «Кратил», где он вводит один из ключевых для последующей философии языка вопросов:

существует ли естественная, внутренняя связь между именем и вещью или же имя устанавливается лишь по соглашению между людьми?

Спор платоновских персонажей задает два полюса проблемы: Кратил отстаивает «правильность имен по природе», его противник, Гермоген — условный, «договорной» характер любых имен.

Сократ, платоновский персонаж-модератор древнегреческих дебатов, показывает, что имя не сводится ни к 
(1) простой метке, произвольно наложенной на предмет,
(2) полностью прозрачному отражению сущности вещи.

К этому присоединяется и проблема «правильности имен вообще». Для любого философа — имя суть особый инструмент, предназначенный для различения и обозначения сущего:

— Имя, — метафорически объясняет Сократ, — есть некое орудие обучения и распределения сущностей, как, скажем, челнок орудие распределения нити. Следовательно, — продолжает он, — если ткач будет хорошо пользоваться челноком, как должно ткачу, то учитель мог бы так же пользоваться именами.

В общем, правильные имена надо «выковывать», как кузнец орудия, а это целое искусство… И тут Сократ понимает, какую проблему вскрыл:

— Не каждому человеку, Гермоген, — продолжает он, — дано устанавливать имена, но лишь такому, кого мы назвали бы творцом имен, а уж этот-то из мастеров реже всего объявляется среди людей.

Имя (означающее) может быть более или менее удачным для познания истины, в разной степени соответствовать природе вещей (означаемого), но Платон уже понимает, что в отличие от ткача или кузнеца — не найдешь удачного законодателя имен.

Впоследствии, к двадцатому веку, еще и выяснится, что знаки языка вообще произвольны….

Впрочем, и Платон об этом догадывается.
Последующее обсуждение персонажами этимологий слов-имен, хоть и наивное по меркам современных лингвистов и филологов, не только не приводит их к окончательному утверждению, что истина заключена в самих словах, но напротив — ставит под сомнение чрезмерное доверие к именам вообще.

Так в беседе Кратила и Гермогена оформляется проблема границ языкового посредничества в познании.

Если имена подвижны, спорны и подвержены бытовому (гражданскому, как говорят еще) употреблению, то опора только на них — делает знание нестабильным.

Язык оказывается необходимым, но недостаточным средством познания истины: он открывает доступ к смыслу, однако подлинное познание по Платону требует философского рассмотрения того, что существует независимо от слов.

Философ намечает различение между словом, предметом и смыслом, а также набрасывает идею: язык обладает познавательной функцией, но не гарантирует истины сам по себе.

Возникает неприятный для любителей словарей эпистемологический вывод: исследование вещей не должно ограничиваться анализом названий, поскольку язык может как направлять мышление, так и вводить его в заблуждение.

Знать «слова» и знать «сами вещи» — не одно и то же!

(Но хочу спросить, уважаемые философы, а на вопрос, что же такое эти «сами вещи», существующие независимо от слов — вы уже ответили? 🤣)

Читаю "Галактику Гутенберга" Маршалла Маклюэна, иконического философа медиа, которого Дэвид Кроненберг даже изобразил в культовом фильме "Видеодром".

Философ исследует вопрос о том, как сначала фонетическая письменность, а затем печатный станок — изменили мышление человека и всю западную культуру:

— Овладение фонетическим алфавитом переносит человека из волшебного мира акустики в беспристрастный мир зрения, — пишет Маклюэн.

— Стоит обратить внимание на воздействие алфавита на современных аборигенов, — продолжает философ, — в том состоянии, в котором они пребывают относительно фонетического алфавита сегодня, некогда пребывали и мы.

Он цитирует сравнительное исследование Дж. Каротерса, «Культура, психиатрия и визуальное слово» («Психиатрия», ноябрь 1959 г.)

«...Благодаря влиянию того типа образования, с которым африканцы сталкиваются в младенчестве, раннем детстве, а фактически и на всем протяжении своей жизни, человек начинает рассматривать себя как незначительную часть более крупного организма — семьи или клана, а не как независимую, уверенную в себе единицу; в этой ситуации личная инициатива и честолюбие лишены выхода; кроме того, практически отсутствует сколько-нибудь значимая интеграция и влияние человеческого опыта на индивидуальный образ жизни. В противовес ограничениям интеллекта эмоции и темперамент гораздо более свободны. Предполагается, что человек живет, главным образом, «здесь и сейчас», является экстравертом и может совершенно свободно выражать собственные чувства»

При этом:

«Ребенок, живущий в западном обществе, с самого раннего детства знакомится с миром строительных кирпичей, ключей от замков, водопроводных кранов и множеством других предметов и явлений, которые побуждают его мыслить в терминах пространственно-временных связей и механической причинной обусловленности событий; африканский ребенок получает вместо этого образование, построенное по большей части исключительно на устной речи и проникнутое драматизмом и эмоциями».

Далее выдвигается такой тезис:

«африканцы, занятые сельским хозяйством, живут главным образом в мире звука — мире, имеющем для слушателя непосредственную, личностно обусловленную смысловую нагрузку, тогда как жители Западной Европы обитают в визуальном, по большей части безразличном для них окружении».

Тут интересна мысль, что до изоброетения фонетического письма человек жил "ушами", а не "глазами", на него иначе воздействовал язык, а сама культура было более коллективной, общество было племенем, а не набором изолированных индивидов, читающих в одиночестве.

Для человека дописьменного устная речь буквально обладала магическим действием на мир (сегодня это троп фэнтези). Эта "дописьменная" реальность еще прослеживается и в разных древних текстах, и в позиции разных философов, и греческих (Сократ), и индийских (буддисты), которые запрещали излагать их мысли письменно, считая что знание передается лишь при живом присутствии в акте речи.

Да и поэзию писали для устного произнесения, а не для немого чтения!

Но что интересно, и о чем во многом философия Маклюэна, что с изобретением электричества и мгновенных средств связи, радио и телевидения, "слуховая" культура начала возвращаться.

Для африканца суть дела произнесение «запомненных в определенном порядке ритуальных слов», но сегодня ребенок тоже растет и воспитывается в подобного рода магическом, периодически повторяющемся мире, поскольку постоянно слышит рекламу по радио и телевидению.

Маклюэн для этого процесса вводит термин ретрайбализация, означающий возвращение к отношениям племенного строя.

Эту идею развивает дальше и Бодрийяр, когда пишет о "магии потребления". С этой же особенностью связано и возвращение мифа в повседневность и повышенный интерес к нему философов и исследователей во второй половине 20 века.

Мало того, что общество опять напоминает племя, мгновенность коммуникации позволяет видеть и слышать происходящее в разных уголках мира, присутствовать "глобально", смешивать все со всем — именно Маклюэн, оказываестя, и ввел термин глобальная деревня. Тут почему-то вспоминается журнал the Village.

Хотя многие идеи Маклюэна позже опровергнут эмпирически, теория телевидения касается телеэкранов тех лет, не все будет развиваться так, как он видел в 1960-е, — философ и сегодня остается маст-ридом для всех, кто или работает в сфере медиа или интересуется массовыми коммуникациями и современной культурой.

Рекомендую его две книжки "Галактика Гутенберга" и "Понимание медиа: внешние расширения человека".

Сенатор молодой вскочил, бледнея,
И, подхватив штаны свои, изрек:
«Коль скоро Человек Словами отличается от зверя,
Слова — наш мир, и их изучать — толк.

Когда Рассудок поражен сомненьем,
Направь его по узкому пути.
Дверь Знаний не распахивай широко
Иначе выхода не сможешь ты найти.
Догадки и вопросы отложи
Они отягощают ум и память.
Мысль сократи, Словами изложи,
К рассудку прикрепи его цепями.

Александр Поуп

Интересны комментарии Маклюэна к поэме Поупа:

В трех первых книгах Поуп использует весьма простую схему. В книге первой говорится об авторах, их эгоизме, а также стремлении к самовыражению и вечной славе. Книга вторая обращается к книготорговцам — людям, обеспечивающим каналы, способствующие подъему волны общественного признания. Книга третья затрагивает коллективное бессознательное, растущий обратный поток волны увлечения самовыражением. Поуп утверждает, что туманы Глупости, Тупоумия и нового трайбализма формируются под влиянием печатного пресса.

Такое впечателение, что речь про современность, социальные сети и ИИ-слоп)

Иллюстрация к понятиям "структура" и "дискурс" — можно другие знаки в текст подставить, например "генеративные языковые модели" вместо "печатный пресс" — а смысл сохранится!

Туда же:

Говоря о печати, Поуп рассказывает английскому миру то же самое, что Сервантес — миру испанскому, а Рабле — французскому.

Look what AI just did!
These prompts are amazing!
You are not behind (yet)!
Why humans should merge with the AI?
AI just changed science forever!

Состояние исступления или экстаза. Это наркотик, обладающий трансформирующей, преобразующей силой, навязывающий свои предположения и убеждения всем уровням сознания.

Обратите внимание, что AI — всего лишь маркетинговый термин для языковых моделей прежде всего. Прежде всего — это машина для генерации текста, как печатный станок является машиной для его копирования и размножения.

Печатный станок привел культуру к линейности, унификации и упрощению, если согласиться с Маклюэном.

Куда приведут нас коммерческие языковые модели?)