Антон Чехов
Пари
Один из самых известных философских рассказов Чехова. Он был написан в 1889 году.
I
Была темная, осенняя ночь. Старый банкир ходил у себя в кабинете из угла в угол и вспоминал, как пятнадцать лет тому назад, осенью, он давал вечер. На этом вечере было много умных людей и велись интересные разговоры. Между прочим говорили о смертной казни. Гости, среди которых было немало ученых и журналистов, в большинстве относились к смертной казни отрицательно. Они находили этот способ наказания устаревшим, неморальным и неподходящим для христианских государств. По мнению некоторых из них, смертную казнь повсеместно следовало бы заменить пожизненным заключением.
— Я с вами не согласен, — сказал хозяин-банкир. — Я не пробовал ни смертной казни, ни пожизненного заключения, но если можно судить a priori, то, по-моему, смертная казнь человечнее и нравственнее заточения. Казнь убивает сразу, а заточение — медленно. Какой же палач человечнее? Тот ли, который убивает вас в несколько минут, или тот, который вытягивает из вас жизнь в продолжение многих лет?
— То и другое одинаково аморально, — заметил кто-то из гостей, — потому что и то и другое имеет одною и тою же целью — отнятие жизни. Государство — не бог. Оно не имеет права отнимать того, чего не может вернуть, если захочет.
Среди гостей находился один юрист, молодой человек лет двадцати пяти. Когда спросили его мнения, он сказал:
— И смертная казнь, и пожизненное заточение одинаково безнравственны, но если бы мне предложили выбирать между казнью и пожизненным заключением, то, конечно, я выбрал бы второе. Жить как-нибудь лучше, чем никак.
Поднялся горячий спор. Банкир, бывший тогда помоложе и вспыльчивее, вдруг раззадорился, ударил кулаком по столу и крикнул молодому юристу:
— Неправда! Держу пари на два миллиона, что вы не высидите в каземате и пяти лет.
— Если вы это серьезно, — ответил юрист, — то держу пари, что высижу не пять, а пятнадцать.
— Пятнадцать? Идет! — крикнул банкир. — Господа, я ставлю два миллиона!
— Согласен! Вы ставите миллионы, а я ставлю свою свободу! — сказал юрист.
И это дикое, бессмысленное пари состоялось! Банкир, у которого тогда не было счета его миллионам, восторженный и легкомысленный, за ужином шутил над юристом.
— Одумайтесь, молодой человек, пока не поздно. Для меня два миллиона — пустяки, а вы рискуете потерять три-четыре года лучших лет вашей жизни. Говорю три-четыре, потому что вы больше не высидите. Не забывайте и того, несчастный, что добровольное заточение гораздо тяжелее обязательного. Мысль, что вы каждую минуту имеете право выйти на волю, будет отравлять вам в каземате все ваше существование. Мне жаль вас.
И теперь банкир, ходя из угла в угол, вспоминал всё это и спрашивал себя:
«К чему было это пари? Какая польза от того, что юрист потерял пятнадцать лет жизни, а я швырну два миллиона? Может ли это доказать людям, что смертная казнь хуже или лучше пожизненного заключения? Нет и нет. Вздор и бессмыслица. С моей стороны это была прихоть сытого человека, а со стороны юриста — простая алчность к деньгам...»
Пари
Один из самых известных философских рассказов Чехова. Он был написан в 1889 году.
I
Была темная, осенняя ночь. Старый банкир ходил у себя в кабинете из угла в угол и вспоминал, как пятнадцать лет тому назад, осенью, он давал вечер. На этом вечере было много умных людей и велись интересные разговоры. Между прочим говорили о смертной казни. Гости, среди которых было немало ученых и журналистов, в большинстве относились к смертной казни отрицательно. Они находили этот способ наказания устаревшим, неморальным и неподходящим для христианских государств. По мнению некоторых из них, смертную казнь повсеместно следовало бы заменить пожизненным заключением.
— Я с вами не согласен, — сказал хозяин-банкир. — Я не пробовал ни смертной казни, ни пожизненного заключения, но если можно судить a priori, то, по-моему, смертная казнь человечнее и нравственнее заточения. Казнь убивает сразу, а заточение — медленно. Какой же палач человечнее? Тот ли, который убивает вас в несколько минут, или тот, который вытягивает из вас жизнь в продолжение многих лет?
— То и другое одинаково аморально, — заметил кто-то из гостей, — потому что и то и другое имеет одною и тою же целью — отнятие жизни. Государство — не бог. Оно не имеет права отнимать того, чего не может вернуть, если захочет.
Среди гостей находился один юрист, молодой человек лет двадцати пяти. Когда спросили его мнения, он сказал:
— И смертная казнь, и пожизненное заточение одинаково безнравственны, но если бы мне предложили выбирать между казнью и пожизненным заключением, то, конечно, я выбрал бы второе. Жить как-нибудь лучше, чем никак.
Поднялся горячий спор. Банкир, бывший тогда помоложе и вспыльчивее, вдруг раззадорился, ударил кулаком по столу и крикнул молодому юристу:
— Неправда! Держу пари на два миллиона, что вы не высидите в каземате и пяти лет.
— Если вы это серьезно, — ответил юрист, — то держу пари, что высижу не пять, а пятнадцать.
— Пятнадцать? Идет! — крикнул банкир. — Господа, я ставлю два миллиона!
— Согласен! Вы ставите миллионы, а я ставлю свою свободу! — сказал юрист.
И это дикое, бессмысленное пари состоялось! Банкир, у которого тогда не было счета его миллионам, восторженный и легкомысленный, за ужином шутил над юристом.
— Одумайтесь, молодой человек, пока не поздно. Для меня два миллиона — пустяки, а вы рискуете потерять три-четыре года лучших лет вашей жизни. Говорю три-четыре, потому что вы больше не высидите. Не забывайте и того, несчастный, что добровольное заточение гораздо тяжелее обязательного. Мысль, что вы каждую минуту имеете право выйти на волю, будет отравлять вам в каземате все ваше существование. Мне жаль вас.
И теперь банкир, ходя из угла в угол, вспоминал всё это и спрашивал себя:
«К чему было это пари? Какая польза от того, что юрист потерял пятнадцать лет жизни, а я швырну два миллиона? Может ли это доказать людям, что смертная казнь хуже или лучше пожизненного заключения? Нет и нет. Вздор и бессмыслица. С моей стороны это была прихоть сытого человека, а со стороны юриста — простая алчность к деньгам...»
🤔9❤4🔥3
Далее вспоминал он, что было после упомянутого вечера. Решено было, что молодой человек будет отбывать свое заточение под строжайшим надзором в одном из флигелей, построенных в саду банкира. Было условлено, что в продолжение пятнадцати лет он будет лишен права переступать порог флигеля, видеть живых людей, слышать человеческие голоса и получать письма и газеты. Ему разрешалось иметь музыкальный инструмент, читать книги, писать письма, пить вино и курить табак. С внешним миром он мог сноситься не иначе, как молча, через особенное окошечко, устроенное для этого нарочно. Все, что ему нужно было, книги, ноты, вино и прочее, он мог получать по записке в каком угодно количестве, но только через окошечко. Договор предусматривал все подробности и мелочи, делавшие заточение строго одиночным, и обязывал юриста высидеть ровно пятнадцать лет, от 12 часов 14 ноября 1870 года и кончая 12-ю часами 14 ноября 1885 года. Малейшая попытка со стороны юриста нарушить условия, хотя бы за две минуты до срока, освобождала банкира от обязанности платить ему два миллиона.
В первый год заточения юрист, насколько можно было судить по его коротким запискам, сильно страдал от одиночества и скуки. Из его флигеля днем и ночью постоянно слышались звуки рояля! Он отказался от вина и табаку. Вино, писал он, возбуждает желания, а желания — первые враги узника; к тому же нет ничего скучнее, как пить хорошее вино и никого не видеть. А табак портит во флигеле воздух. В первый год юристу посылались книги преимущественно легкого содержания: романы с затейливой любовной интригой, фантастические повести, комедии и т. п.
Во второй год музыка уже смолкла во флигеле, и юрист в своих записках требовал только классиков. В пятый год снова послышалась музыка, и узник попросил вина. Те, которые наблюдали за ним в окошечко, говорили, что весь этот год он только ел, пил и лежал на постели, часто зевал и сердито разговаривал сам с собой. Книг он не читал. Иногда по ночам он садился писать, писал долго и под утро разрывал на клочья всё написанное. Слышали не раз, как он плакал.
Во второй половине шестого года узник усердно занялся изучением языков, философией и историей. Он жадно принялся за эти науки, так что банкир едва успевал выписывать для него книги. В продолжение четырех лет по его требованию было выписано около шестисот томов. В период этого увлечения банкир получил от своего узника, между прочим, такое письмо:
«Мой дорогой тюремщик! Пишу вам эти строки на шести языках. Покажите их людям, знающим толк в них. Пусть прочтут. Если они не найдут ни одной ошибки, то я умоляю вас, прикажите выстрелить в саду из ружья. Этот выстрел скажет мне, что мои усилия не пропали даром. Гении всех веков и стран говорят на разных языках, но во всех них горит один и тот же огонь. О, если бы вы знали, какое неземное счастье испытывает теперь моя душа оттого, что я умею понимать их!» Желание узника было исполнено. Банкир приказал выстрелить в саду два раза.
Затем, после десятого года, юрист неподвижно сидел за столом и читал один только Новый завет. Банкиру казалось странным, что человек, осиливший в четыре года шестьсот мудреных томов, потратил около года на чтение одной удобопонятной и нетолстой книги. На смену Евангелию пришли история религий и богословие.
В последние два года заточения узник читал чрезвычайно много, без всякого разбора. То он занимался естественными науками, то требовал Байрона или Шекспира. В его записках бывали такие требования, где он просил прислать ему одновременно и химию, и медицинский учебник, и роман, и какой-нибудь философский или богословский трактат. Его чтение походило на то, как человек плывет в море среди обломков корабля и, желая спасти свою жизнь, жадно хватается то за один обломков, то за другой.
II
Старый банкир вспоминал всё это и думал:
«Завтра в 12 часов он получает свободу. По условию, я должен буду уплатить ему два миллиона. Если я уплачу, то всё погибнет: я окончательно разорюсь...»
В первый год заточения юрист, насколько можно было судить по его коротким запискам, сильно страдал от одиночества и скуки. Из его флигеля днем и ночью постоянно слышались звуки рояля! Он отказался от вина и табаку. Вино, писал он, возбуждает желания, а желания — первые враги узника; к тому же нет ничего скучнее, как пить хорошее вино и никого не видеть. А табак портит во флигеле воздух. В первый год юристу посылались книги преимущественно легкого содержания: романы с затейливой любовной интригой, фантастические повести, комедии и т. п.
Во второй год музыка уже смолкла во флигеле, и юрист в своих записках требовал только классиков. В пятый год снова послышалась музыка, и узник попросил вина. Те, которые наблюдали за ним в окошечко, говорили, что весь этот год он только ел, пил и лежал на постели, часто зевал и сердито разговаривал сам с собой. Книг он не читал. Иногда по ночам он садился писать, писал долго и под утро разрывал на клочья всё написанное. Слышали не раз, как он плакал.
Во второй половине шестого года узник усердно занялся изучением языков, философией и историей. Он жадно принялся за эти науки, так что банкир едва успевал выписывать для него книги. В продолжение четырех лет по его требованию было выписано около шестисот томов. В период этого увлечения банкир получил от своего узника, между прочим, такое письмо:
«Мой дорогой тюремщик! Пишу вам эти строки на шести языках. Покажите их людям, знающим толк в них. Пусть прочтут. Если они не найдут ни одной ошибки, то я умоляю вас, прикажите выстрелить в саду из ружья. Этот выстрел скажет мне, что мои усилия не пропали даром. Гении всех веков и стран говорят на разных языках, но во всех них горит один и тот же огонь. О, если бы вы знали, какое неземное счастье испытывает теперь моя душа оттого, что я умею понимать их!» Желание узника было исполнено. Банкир приказал выстрелить в саду два раза.
Затем, после десятого года, юрист неподвижно сидел за столом и читал один только Новый завет. Банкиру казалось странным, что человек, осиливший в четыре года шестьсот мудреных томов, потратил около года на чтение одной удобопонятной и нетолстой книги. На смену Евангелию пришли история религий и богословие.
В последние два года заточения узник читал чрезвычайно много, без всякого разбора. То он занимался естественными науками, то требовал Байрона или Шекспира. В его записках бывали такие требования, где он просил прислать ему одновременно и химию, и медицинский учебник, и роман, и какой-нибудь философский или богословский трактат. Его чтение походило на то, как человек плывет в море среди обломков корабля и, желая спасти свою жизнь, жадно хватается то за один обломков, то за другой.
II
Старый банкир вспоминал всё это и думал:
«Завтра в 12 часов он получает свободу. По условию, я должен буду уплатить ему два миллиона. Если я уплачу, то всё погибнет: я окончательно разорюсь...»
👍2
Пятнадцать лет тому назад он не знал счета своим миллионам, теперь же он боялся спросить себя, чего у него больше — денег или долгов. Азартная игра на бирже, рискованные спекуляции и горячность, от которой он не мог отделаться даже в старости, мало-помалу привели его дела в упадок, и бесстрашный, самонадеянный, гордый богач превратился в банкира средней руки, трепещущего при каждом повышении и понижении бумаг.
— Проклятое пари! — бормотал старик, в отчаянии хватая себя за голову. — Зачем этот человек не умер? Ему еще сорок лет. Он отнимет у меня последнее, женится, будет наслаждаться жизнью, играть на бирже, а я, как нищий, буду глядеть с завистью и каждый день слышать от него одну и ту же фразу: «Я обязан вам счастьем моей жизни, позвольте мне помочь вам!» Нет, это слишком! Единственное спасение от банкротства и позора — смерть этого человека!
Пробило три часа. Банкир прислушался: в доме все спали, слышно было только, как за окнами гудел холодный ветер. Стараясь не издавать ни одного звука, он достал из несгораемого шкафа ключ от двери, которая не отворялась пятнадцать лет, надел пальто и вышел из дому.
В саду было темно и холодно. Шел дождь. Резкий, сырой ветер гулял по всему саду и не давал покоя деревьям. Банкир напрягал зрение, но не видел ни земли, ни белых статуй, ни флигеля, ни деревьев. Подходя к тому месту, где находился флигель, он дважды окликнул сторожа. Ответа не последовало. Очевидно, сторож укрылся от непогоды и спал теперь где-нибудь в кухне или в оранжерее.
«Если у меня хватит духа исполнить свое намерение, — думал старик, — то подозрение прежде всего падет на сторожа».
Он нащупал в потемках ступени и дверь и вошел в переднюю флигеля. Затем пробрался в узкий коридор и зажег спичку. Здесь не было ни души. Стояла чья-то кровать без постели и темнела в углу чугунная печка. Печать на двери, ведущей в комнату узника, была цела.
Когда спичка погасла, старик, дрожа от волнения, заглянул в маленькое окошечко.
В комнате узника тускло горела свеча. Сам он сидел за столом. Видны были только его спина, волосы на голове да руки. На столе, на двух креслах и на ковре около стола лежали открытые книги.
Прошла минута, и узник ни разу не шевельнулся. Пятнадцатилетнее заточение научило его сидеть неподвижно. Банкир постучал пальцем в окошко, но узник не ответил на этот стук ни одним движением. Тогда банкир осторожно сорвал дверь с печати и вложил ключ в замок. Заржавленный замок издал хриплый звук, и дверь скрипнула. Банкир ожидал, что тотчас же послышится крик изумления, но прошло минуты две, а за дверью было по-прежнему тихо. Он решился войти в комнату.
За столом неподвижно сидел человек, не похожий на обыкновенных людей. Это был скелет, обтянутый кожей, с длинными женскими кудрями и с косматой бородой. Лицо его было желто, с серым оттенком, щеки ввалились, спина была узкая и длинная, а рука, которой он подпирал свою волосатую голову, была так тонка и слаба, что на нее было жутко смотреть. В волосах его серебрилась седина, и, глядя на старческое, изможденное лицо, никто не поверил бы, что ему только сорок лет. Он спал... Перед его склоненною головой на столе лежал лист бумаги, на котором было что-то написано мелким почерком.
«Жалкий человек! — подумал банкир. — Спит и, вероятно, видит во сне миллионы! А мне стоит только взять этого полумертвого человека, бросить его на постель, слегка придавить подушкой, и самая добросовестная экспертиза не найдет признаков насильственной смерти. Однако прочтем сначала, что он написал тут...»
Банкир взял со стола лист и прочел следующее:
«Завтра в двенадцать часов дня я получаю свободу и право общения с людьми. Но прежде чем оставить эту комнату и увидеть солнце, я считаю нужным сказать вам несколько слов. По чистой совести и перед богом, который видит меня, я заявляю вам, что я презираю и свободу, и жизнь, и здоровье, и всё то, что в ваших книгах называется благами мира.
— Проклятое пари! — бормотал старик, в отчаянии хватая себя за голову. — Зачем этот человек не умер? Ему еще сорок лет. Он отнимет у меня последнее, женится, будет наслаждаться жизнью, играть на бирже, а я, как нищий, буду глядеть с завистью и каждый день слышать от него одну и ту же фразу: «Я обязан вам счастьем моей жизни, позвольте мне помочь вам!» Нет, это слишком! Единственное спасение от банкротства и позора — смерть этого человека!
Пробило три часа. Банкир прислушался: в доме все спали, слышно было только, как за окнами гудел холодный ветер. Стараясь не издавать ни одного звука, он достал из несгораемого шкафа ключ от двери, которая не отворялась пятнадцать лет, надел пальто и вышел из дому.
В саду было темно и холодно. Шел дождь. Резкий, сырой ветер гулял по всему саду и не давал покоя деревьям. Банкир напрягал зрение, но не видел ни земли, ни белых статуй, ни флигеля, ни деревьев. Подходя к тому месту, где находился флигель, он дважды окликнул сторожа. Ответа не последовало. Очевидно, сторож укрылся от непогоды и спал теперь где-нибудь в кухне или в оранжерее.
«Если у меня хватит духа исполнить свое намерение, — думал старик, — то подозрение прежде всего падет на сторожа».
Он нащупал в потемках ступени и дверь и вошел в переднюю флигеля. Затем пробрался в узкий коридор и зажег спичку. Здесь не было ни души. Стояла чья-то кровать без постели и темнела в углу чугунная печка. Печать на двери, ведущей в комнату узника, была цела.
Когда спичка погасла, старик, дрожа от волнения, заглянул в маленькое окошечко.
В комнате узника тускло горела свеча. Сам он сидел за столом. Видны были только его спина, волосы на голове да руки. На столе, на двух креслах и на ковре около стола лежали открытые книги.
Прошла минута, и узник ни разу не шевельнулся. Пятнадцатилетнее заточение научило его сидеть неподвижно. Банкир постучал пальцем в окошко, но узник не ответил на этот стук ни одним движением. Тогда банкир осторожно сорвал дверь с печати и вложил ключ в замок. Заржавленный замок издал хриплый звук, и дверь скрипнула. Банкир ожидал, что тотчас же послышится крик изумления, но прошло минуты две, а за дверью было по-прежнему тихо. Он решился войти в комнату.
За столом неподвижно сидел человек, не похожий на обыкновенных людей. Это был скелет, обтянутый кожей, с длинными женскими кудрями и с косматой бородой. Лицо его было желто, с серым оттенком, щеки ввалились, спина была узкая и длинная, а рука, которой он подпирал свою волосатую голову, была так тонка и слаба, что на нее было жутко смотреть. В волосах его серебрилась седина, и, глядя на старческое, изможденное лицо, никто не поверил бы, что ему только сорок лет. Он спал... Перед его склоненною головой на столе лежал лист бумаги, на котором было что-то написано мелким почерком.
«Жалкий человек! — подумал банкир. — Спит и, вероятно, видит во сне миллионы! А мне стоит только взять этого полумертвого человека, бросить его на постель, слегка придавить подушкой, и самая добросовестная экспертиза не найдет признаков насильственной смерти. Однако прочтем сначала, что он написал тут...»
Банкир взял со стола лист и прочел следующее:
«Завтра в двенадцать часов дня я получаю свободу и право общения с людьми. Но прежде чем оставить эту комнату и увидеть солнце, я считаю нужным сказать вам несколько слов. По чистой совести и перед богом, который видит меня, я заявляю вам, что я презираю и свободу, и жизнь, и здоровье, и всё то, что в ваших книгах называется благами мира.
❤3
Пятнадцать лет я внимательно изучал земную жизнь. Правда, я не видел земли и людей, но в ваших книгах я пил ароматное вино, пел песни, охотился в лесах на оленей и кабанов, любил женщин... Красавицы, воздушные, как облако, созданные волшебством ваших гениальных поэтов, посещали меня по ночам и шептали мне чудные сказки, от которых пьянела моя голова. В ваших книгах я взбирался на вершины Эльбруса и Монблана и видел оттуда, как по утрам восходило солнце и как по вечерам оно заливало небо, океан и горные вершины багряным золотом; я видел оттуда, как над мною молнии рассекали тучи; я видел зеленые леса, поля, реки, озера, города; я слышал пение сирен и игру пастушеских свирелей; я касался крыльев прекрасных дьяволов, прилетавших ко мне беседовать о боге... В ваших книгах я бросался в бездонные пропасти, творил чудеса, убивал, сжигал города, проповедовал новые религии, завоевывал целые царства...
Ваши книги дали мне мудрость. Всё, что неутомимая человеческая мысль создала в продолжение веков, спрессовано в моем черепе в небольшой ком. Я знаю, что я умнее всех вас.
И я презираю ваши книги, презираю все блага мира и мудрость. Всё ничтожно, бренно, призрачно и обманчиво, как мираж. Пусть вы горды, мудры и прекрасны, но смерть сотрет вас с лица земли наравне с подпольными мышами, а потомство ваше, история, бессмертие ваших гениев замерзнут или сгорят вместе с земным шаром.
Вы обезумели и идете не по той дороге. Ложь принимаете вы за правду и безобразие за красоту. Вы удивились бы, если бы вследствие каких-нибудь обстоятельств на яблонях и апельсинных деревьях вместо плодов вдруг выросли лягушки и ящерицы или розы стали бы пахнуть потной лошадью; так я удивляюсь вам, променявшим небо на землю. Я не хочу понимать вас.
Чтобы показать вам на деле презрение к тому, чем живете вы, я отказываюсь от двух миллионов, о которых я когда-то мечтал, как о рае, и которые теперь презираю. Чтобы лишить себя права на них, я выйду отсюда за пять часов до условившегося срока и таким образом нарушу договор...»
Прочитав это, банкир положил лист на стол, поцеловал странного человека в голову, заплакал и вышел из флигеля. Никогда в другое время, даже после сильных проигрышей на бирже, он не чувствовал такого презрения к самому себе, как теперь. Придя домой, он лег в постель, но волнение и слезы долго не давали ему уснуть...
На другое утро прибежали бледные сторожа и сообщили ему, что они видели, как человек, живущий во флигеле, пролез через окно в сад, пошел к воротам, затем куда-то скрылся. Банкир тотчас же отправился с прислугой во флигель и удостоверил бегство своего узника. Чтобы не возбуждать лишних толков, он взял со стола лист с отречением и, вернувшись к себе, запер его в несгораемый шкаф.
Ваши книги дали мне мудрость. Всё, что неутомимая человеческая мысль создала в продолжение веков, спрессовано в моем черепе в небольшой ком. Я знаю, что я умнее всех вас.
И я презираю ваши книги, презираю все блага мира и мудрость. Всё ничтожно, бренно, призрачно и обманчиво, как мираж. Пусть вы горды, мудры и прекрасны, но смерть сотрет вас с лица земли наравне с подпольными мышами, а потомство ваше, история, бессмертие ваших гениев замерзнут или сгорят вместе с земным шаром.
Вы обезумели и идете не по той дороге. Ложь принимаете вы за правду и безобразие за красоту. Вы удивились бы, если бы вследствие каких-нибудь обстоятельств на яблонях и апельсинных деревьях вместо плодов вдруг выросли лягушки и ящерицы или розы стали бы пахнуть потной лошадью; так я удивляюсь вам, променявшим небо на землю. Я не хочу понимать вас.
Чтобы показать вам на деле презрение к тому, чем живете вы, я отказываюсь от двух миллионов, о которых я когда-то мечтал, как о рае, и которые теперь презираю. Чтобы лишить себя права на них, я выйду отсюда за пять часов до условившегося срока и таким образом нарушу договор...»
Прочитав это, банкир положил лист на стол, поцеловал странного человека в голову, заплакал и вышел из флигеля. Никогда в другое время, даже после сильных проигрышей на бирже, он не чувствовал такого презрения к самому себе, как теперь. Придя домой, он лег в постель, но волнение и слезы долго не давали ему уснуть...
На другое утро прибежали бледные сторожа и сообщили ему, что они видели, как человек, живущий во флигеле, пролез через окно в сад, пошел к воротам, затем куда-то скрылся. Банкир тотчас же отправился с прислугой во флигель и удостоверил бегство своего узника. Чтобы не возбуждать лишних толков, он взял со стола лист с отречением и, вернувшись к себе, запер его в несгораемый шкаф.
🔥11👍5❤1
Рэй Брэдбери
Улыбка
На главной площади очередь стала выстраиваться еще в пять часов утра, когда за окутанными туманом полями еще только пели петухи. Вокруг виднелись дымящиеся груды щебня. Временами земля вздрагивала — это где-то очень далеко, за тысячи миль, взрывались ракеты.
Мальчик стоял в очереди сразу за двумя мужчинами, которые громко разговаривали между собой. В холодном утреннем воздухе пар от их дыхания сбивался в белые клубы. Топчась на месте, чтобы согреться, они размахивали руками.
— Все-таки, Григсби, зачем мы здесь собрались? — спросил мальчик. — Неужели только чтобы…
— Да, Том, именно для этого, — ответил Григсби. — Чтобы плюнуть.
Мальчик посмотрел на мужчину, потом на оцепление из четырех полицейских, стоявших у натянутого поперек площади толстого каната. Они следили, чтобы никто не переступил черту раньше времени.
— А правда, Григсби, говорят, она улыбается? — спросил Том.
— Говорят, улыбается, — ответил Григсби.
— И с чего только, я не пойму, такая ненависть? — спросил третий в очереди. — Ну, ладно, праздники, это я понимаю. Том, сколько нам нынче стукнуло? Две тысячи шестьдесят первый?
— Верно, — сказал Григсби. — Праздники — это дело. Все мы любим праздники. Взять хоть тот, когда мы в прошлом году жгли книги на площади. Или когда громили завод, где еще остались целые машины. Но тут-то что? Картина. Нарисованная красками на холсте. Черт, я этого не понимаю.
— Э, Том, — сказал Григсби, сплюнув. — Тут дело в ненависти. Ненависти ко всему Прошлому. Ответь-ка мне, как мы дошли до такого состояния? Города — груды развалин, дороги от бомбежек — словно пила, поля по ночам светятся, радиоактивные… Владельцы Прошлого, вот кто нагадил. Вот мы и ненавидим их.
— Да, сэр, — сказал Том.
— И вообще, — продолжал Григсби, — говорят, она ненастоящая. Копию подсунули.
— Нет, — сказал Том. — Настоящая. Я слышал, как чиновник говорил.
Очередь медленно двигалась. Солнце поднималось все выше, согревая холодный воздух.
— А я вот думаю, — сказал вдруг человек, стоявший за Григсби, — может, когда-нибудь придет человек с душой. Человек, который знает, как все исправить. Подлатает цивилизацию. Вспомнит, как все было раньше, но не станет повторять ошибок. Человек с душой.
— Не будет такого, — сказал Григсби. — Слишком много времени прошло.
Наконец они приблизились к ограждению.
— Эй, не толкаться! — крикнул полицейский. — По одному! Плюнул — и отходи!
Том замер. Он смотрел на картину. Она стояла на подставке, за веревочным ограждением. Четыре полицейских с дубинками охраняли ее.
Женщина на картине улыбалась.
Она смотрела на Тома, и ее улыбка была такой мягкой, такой нежной, такой грустной, что у Тома перехватило дыхание. Она была прекрасна.
— Ну, давай! — толкнул его Григсби.
Том стоял как вкопанный.
— Плюй же! — зашипел Григсби.
У Тома пересохло во рту.
— Я… я не могу, — прошептал он.
— Что?! — рявкнул полицейский. — А ну, давай, парень, не задерживай очередь!
— Не могу! — крикнул Том. — Она красивая!
Толпа зашумела.
— Красивая? — переспросил Григсби. — Ты что, спятил?
Но тут вперед вышел верховой глашатай и объявил:
— Внимание! Внимание! Согласно решению властей, сегодня в полдень картина передается в руки народа! Для окончательного уничтожения! Вы можете делать с ней все, что хотите! Рвите, ломайте, жгите!
Толпа взревела. Люди смяли веревочное ограждение. Полицейские разбежались. Толпа, как огромная волна, хлынула к картине.
Тома швырнуло вперед. Он видел, как люди рвали холст, ломали раму, топтали куски ногами. Он видел, как старухи жевали куски холста, как мужчины раздирали картину на мелкие лоскутки.
Это был хаос. Это было безумие.
Том почувствовал, как его прижали к самой картине. Кто-то толкнул его, и он упал прямо на растерзанный холст. Его рука коснулась чего-то теплого, живого. Он судорожно сжал пальцы, вырвал кусок и прижал его к груди.
— Эй, ты! — крикнул кто-то.
Том вскочил и бросился бежать. Он бежал, не разбирая дороги, сжимая в руке свое сокровище. Он бежал прочь из города, прочь от этой толпы, прочь от этого безумия.
Улыбка
На главной площади очередь стала выстраиваться еще в пять часов утра, когда за окутанными туманом полями еще только пели петухи. Вокруг виднелись дымящиеся груды щебня. Временами земля вздрагивала — это где-то очень далеко, за тысячи миль, взрывались ракеты.
Мальчик стоял в очереди сразу за двумя мужчинами, которые громко разговаривали между собой. В холодном утреннем воздухе пар от их дыхания сбивался в белые клубы. Топчась на месте, чтобы согреться, они размахивали руками.
— Все-таки, Григсби, зачем мы здесь собрались? — спросил мальчик. — Неужели только чтобы…
— Да, Том, именно для этого, — ответил Григсби. — Чтобы плюнуть.
Мальчик посмотрел на мужчину, потом на оцепление из четырех полицейских, стоявших у натянутого поперек площади толстого каната. Они следили, чтобы никто не переступил черту раньше времени.
— А правда, Григсби, говорят, она улыбается? — спросил Том.
— Говорят, улыбается, — ответил Григсби.
— И с чего только, я не пойму, такая ненависть? — спросил третий в очереди. — Ну, ладно, праздники, это я понимаю. Том, сколько нам нынче стукнуло? Две тысячи шестьдесят первый?
— Верно, — сказал Григсби. — Праздники — это дело. Все мы любим праздники. Взять хоть тот, когда мы в прошлом году жгли книги на площади. Или когда громили завод, где еще остались целые машины. Но тут-то что? Картина. Нарисованная красками на холсте. Черт, я этого не понимаю.
— Э, Том, — сказал Григсби, сплюнув. — Тут дело в ненависти. Ненависти ко всему Прошлому. Ответь-ка мне, как мы дошли до такого состояния? Города — груды развалин, дороги от бомбежек — словно пила, поля по ночам светятся, радиоактивные… Владельцы Прошлого, вот кто нагадил. Вот мы и ненавидим их.
— Да, сэр, — сказал Том.
— И вообще, — продолжал Григсби, — говорят, она ненастоящая. Копию подсунули.
— Нет, — сказал Том. — Настоящая. Я слышал, как чиновник говорил.
Очередь медленно двигалась. Солнце поднималось все выше, согревая холодный воздух.
— А я вот думаю, — сказал вдруг человек, стоявший за Григсби, — может, когда-нибудь придет человек с душой. Человек, который знает, как все исправить. Подлатает цивилизацию. Вспомнит, как все было раньше, но не станет повторять ошибок. Человек с душой.
— Не будет такого, — сказал Григсби. — Слишком много времени прошло.
Наконец они приблизились к ограждению.
— Эй, не толкаться! — крикнул полицейский. — По одному! Плюнул — и отходи!
Том замер. Он смотрел на картину. Она стояла на подставке, за веревочным ограждением. Четыре полицейских с дубинками охраняли ее.
Женщина на картине улыбалась.
Она смотрела на Тома, и ее улыбка была такой мягкой, такой нежной, такой грустной, что у Тома перехватило дыхание. Она была прекрасна.
— Ну, давай! — толкнул его Григсби.
Том стоял как вкопанный.
— Плюй же! — зашипел Григсби.
У Тома пересохло во рту.
— Я… я не могу, — прошептал он.
— Что?! — рявкнул полицейский. — А ну, давай, парень, не задерживай очередь!
— Не могу! — крикнул Том. — Она красивая!
Толпа зашумела.
— Красивая? — переспросил Григсби. — Ты что, спятил?
Но тут вперед вышел верховой глашатай и объявил:
— Внимание! Внимание! Согласно решению властей, сегодня в полдень картина передается в руки народа! Для окончательного уничтожения! Вы можете делать с ней все, что хотите! Рвите, ломайте, жгите!
Толпа взревела. Люди смяли веревочное ограждение. Полицейские разбежались. Толпа, как огромная волна, хлынула к картине.
Тома швырнуло вперед. Он видел, как люди рвали холст, ломали раму, топтали куски ногами. Он видел, как старухи жевали куски холста, как мужчины раздирали картину на мелкие лоскутки.
Это был хаос. Это было безумие.
Том почувствовал, как его прижали к самой картине. Кто-то толкнул его, и он упал прямо на растерзанный холст. Его рука коснулась чего-то теплого, живого. Он судорожно сжал пальцы, вырвал кусок и прижал его к груди.
— Эй, ты! — крикнул кто-то.
Том вскочил и бросился бежать. Он бежал, не разбирая дороги, сжимая в руке свое сокровище. Он бежал прочь из города, прочь от этой толпы, прочь от этого безумия.
❤3👍2🔥2
Он бежал до тех пор, пока не добрался до старой, разрушенной фермы, где жила его семья. Было уже темно. Он тихо пробрался в дом и лег на свою подстилку в углу.
— Том? — спросил отец в темноте. — Ты где был?
— В городе, сэр.
— Ну как, плюнул?
— Да, сэр.
— Хорошо. Спи.
Том лежал тихо, слушая дыхание спящих. Вокруг была тишина разрушенного мира.
Когда луна поднялась высоко и ее свет упал через дыру в крыше прямо на его руку, он медленно, очень медленно разжал пальцы.
Он разгладил на ладони маленький кусочек холста.
Все было кончено. Мир спал. А на ладони у Тома, освещенная лунным светом, лежала Улыбка.
Он смотрел на нее, и слезы текли по его щекам. Он не знал, почему он плачет. Он знал только, что эта Улыбка теперь с ним. Навсегда.
И, может быть, когда-нибудь, когда он вырастет…
Он спрятал кусочек холста под рубашку, ближе к сердцу, и закрыл глаза. Улыбка была там, в темноте. Добрая, ласковая, вечная.
Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на
— Том? — спросил отец в темноте. — Ты где был?
— В городе, сэр.
— Ну как, плюнул?
— Да, сэр.
— Хорошо. Спи.
Том лежал тихо, слушая дыхание спящих. Вокруг была тишина разрушенного мира.
Когда луна поднялась высоко и ее свет упал через дыру в крыше прямо на его руку, он медленно, очень медленно разжал пальцы.
Он разгладил на ладони маленький кусочек холста.
Все было кончено. Мир спал. А на ладони у Тома, освещенная лунным светом, лежала Улыбка.
Он смотрел на нее, и слезы текли по его щекам. Он не знал, почему он плачет. Он знал только, что эта Улыбка теперь с ним. Навсегда.
И, может быть, когда-нибудь, когда он вырастет…
Он спрятал кусочек холста под рубашку, ближе к сердцу, и закрыл глаза. Улыбка была там, в темноте. Добрая, ласковая, вечная.
Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на
👍7❤3
Он всегда недолюбливал людей, которые «никого не хотели обидеть». Удобная фраза: произнес ее – и обижай кого хочешь.
Т. Пратчетт
«Правда»
✍️
Т. Пратчетт
«Правда»
✍️
👍5🔥2😁2🤔1
Вчера - история. Завтра - тайна. Сегодня - подарок. Вот почему мы называем это "Настоящим".
Элеонора Рузвельт
"Мой день"
Элеонора Рузвельт
"Мой день"
👍8🤔1
Где-то с год назад мы стали замечать, что наш попугай ведёт себя странно:
яблоки, груши и другие фрукты тщательно пережевывает и мякиш сбрасывает в поилку с водой. Потом ждёт несколько дней, пока не забурлит.
Как только бражка готова, начинает активно пить. Потом с трудом залезет на жердочку и давай голосить, да так, что люди из соседних домов приходили жаловаться. Причём крики скопированы, наверное, с каких-то бабуинов перед боем. Слова же он говорит только трезвым. А во время запоя к нему лучше не подходить — злобно кидается на всех, кто мимо проходит. Хорошо, что клетка спасает. А чтобы руку засунуть в клетку и забрать у него брагу — вообще нереально. Ярость у него такая, что орлы или ястребы отдыхают — карандаш перекусывает в одно движение.
А недавно заметили, что он в брагу кору и щепки стал добавлять — коньяк, гад, готовил.
Будем благодарны тем, кто поддержит нас
яблоки, груши и другие фрукты тщательно пережевывает и мякиш сбрасывает в поилку с водой. Потом ждёт несколько дней, пока не забурлит.
Как только бражка готова, начинает активно пить. Потом с трудом залезет на жердочку и давай голосить, да так, что люди из соседних домов приходили жаловаться. Причём крики скопированы, наверное, с каких-то бабуинов перед боем. Слова же он говорит только трезвым. А во время запоя к нему лучше не подходить — злобно кидается на всех, кто мимо проходит. Хорошо, что клетка спасает. А чтобы руку засунуть в клетку и забрать у него брагу — вообще нереально. Ярость у него такая, что орлы или ястребы отдыхают — карандаш перекусывает в одно движение.
А недавно заметили, что он в брагу кору и щепки стал добавлять — коньяк, гад, готовил.
Будем благодарны тем, кто поддержит нас
😁18🔥5❤2👍2
Ты сумеешь. Если тяжело будет — выдержишь, если больно — вытерпишь, если страшно — преодолеешь. Самое трудное — когда ты считаешь, что надо делать одно, а тебе говорят: делай другое. И говорят хором, говорят самые справедливые слова, и ты сам уже начинаешь думать: а ведь, наверно, они в самом деле правы. Может случиться, что правы. Но если будет в тебе хоть капелька сомнения, если в самой-самой глубине души осталась крошка уверенности, что прав ты, а не они, — делай по-своему. Не оправдывай себя чужими правильными словами.
Владислав Крапивин, "Журавленок и Молнии"
Владислав Крапивин, "Журавленок и Молнии"
1❤7👍4🔥2
Я сегодня
(Зачем и сама не пойму)
Улыбнулась рассеянно
Злому врагу.
А товарищу
Мелочь не в силах простить...
Обрывается здесь
Всякой логики нить.
Да, бесспорно,
Есть в логике нашей изъян:
Что прощаем врагам,
Не прощаем друзьям.
Ю. Друнина
✍️
(Зачем и сама не пойму)
Улыбнулась рассеянно
Злому врагу.
А товарищу
Мелочь не в силах простить...
Обрывается здесь
Всякой логики нить.
Да, бесспорно,
Есть в логике нашей изъян:
Что прощаем врагам,
Не прощаем друзьям.
Ю. Друнина
✍️
👍7🔥4
Гимн кошке
Ты столь паршива, моя кошка,
что гимн слагать тебе не буду.
Давай, гляди в свое окошко,
пока я мою здесь посуду.
Тебя я притащил по пьянке,
была ты маленьким котенком.
И за ушами были ранки.
И я их смазывал зеленкой.
Единственное, что тревожит, —
когда войду в пределы мрака,
тебе настанет крышка тоже.
И в этом что-то есть, однако.
И вот от этого мне страшно.
И вот поэтому мне больно.
А остальное всё — не важно.
Шестнадцать строчек. Ты довольна.
Борис Рыжий, 2000 г.
Ты столь паршива, моя кошка,
что гимн слагать тебе не буду.
Давай, гляди в свое окошко,
пока я мою здесь посуду.
Тебя я притащил по пьянке,
была ты маленьким котенком.
И за ушами были ранки.
И я их смазывал зеленкой.
Единственное, что тревожит, —
когда войду в пределы мрака,
тебе настанет крышка тоже.
И в этом что-то есть, однако.
И вот от этого мне страшно.
И вот поэтому мне больно.
А остальное всё — не важно.
Шестнадцать строчек. Ты довольна.
Борис Рыжий, 2000 г.
❤5👍1😁1🤔1
Выберите слово, которое мы пропустили в этом предложении: «Вчерашний спектакль был довольно ________»
Anonymous Quiz
21%
драматический
79%
драматичный
👍6