История логотипа: Lacoste

История бренда спортивной одежды тесно связана с биографией его основателя — знаменитого теннисиста Рене Лакоста.

В 1927 году во время Открытого чемпионата США по теннису он вышел на корт в необычной форме — белоснежной рубашке-поло с коротким рукавом. Спортсмены тогда носили традиционные плотные сорочки с длинными рукавами, рубашка же Лакоста была сшита из легкого трикотажа. Так играть в сильную жару стало комфортнее, расстегнутые пуговицы позволяли свободно дышать, а поднятый воротник защищал шею от солнца.

Примеру Рене вскоре последовали другие теннисисты. В 1933 году Лакост ушел из большого спорта. Вместе с владельцем крупнейшей на тот момент трикотажной фабрики Андре Жилье он основал фирму La Societe Chemise Lacoste и запустил массовое производство рубашек для игры в теннис, гольф и занятий парусным спортом.

Логотипом компании стал крокодил. Дело в том, что прозвище «аллигатор» закрепилось за Лакостом еще до того, как он пришел в бизнес: капитан французской сборной по теннису обещал подарить Рене чемодан из крокодиловой кожи в случае, если тот выиграет Кубок Дэвиса. Пари Лакост, как и матч, проиграл, но за упорную игру американские СМИ прозвали француза аллигатором.

Друг Лакоста нарисовал на него карикатуру: крокодила с мощным хвостом, поднятым вверх, — он символизировал руку теннисиста на корте. Лакост вышил эмблему на своем блейзере, а вскоре и на многих предметах своего гардероба — впоследствии это изображение стало символом бренда Lacoste.

Впервые дизайн логотипа изменился в 1984 году: тогда крокодил приобрел привычную форму, которая используется и сегодня, — зеленый силуэт с белыми деталями и ярко-красным языком. В будущем сам крокодил стал меньше, а черная надпись Lacoste — больше и четче, при этом буквы располагались все дальше друг от друга: это добавило ощущение значительности и мощи.

Кто придумал шоколадных зайцев и «раковые шейки»?

В начале ХIX века в Пензенской губернии жила помещица средней руки Анна Левашова, и был у нее крепостной — Степан. За талант к приготовлению варенья и пастилы он в 1811 году получил фамилию Абрикосов. Дальше — вольная, переезд в Москву и небольшая кондитерская, отошедшая сыновьям. Наследники — Василий и Иван Абрикосовы — подхватили отцовское дело, но в 1842 году разорились.

Здесь появляется главный герой повествования — Алексей Иванович Абрикосов, внук Степана, к тому моменту 14-летний подросток. Чтобы помочь семье, он устроился посыльным в контору по торговле сахаром и стал копить на семейное предприятие.

В 25 лет Алексей женился на дочери московского парфюмера и кондитера Агриппине Мусатовой — и вложил в семейное дело заодно и ее приданое (5 тыс. рублей). К середине 1860-х сладости Абрикосовых знала вся Москва. С конвейера вышли любимые многими поколениями конфеты «Гусиные лапки», «Раковые шейки», «Утиные носы». Специально для детей купец выплавил шоколадную фигурку зайца, а еще — шоколадное яйцо (по сути, первый «киндер-сюрприз»), в упаковку к которому клал бумажную игрушку и открытки с просветительской информацией.

Алексей Иванович знал толк в маркетинге. Сотрудничал с художниками, оформлявшими и витрины магазинов, и рекламные буклеты, и упаковки сладостей. А чтобы повысить количество клиентов-мужчин, в часть магазинов нанял продавщиц-блондинок, а в другую часть — продавщиц-брюнеток.

У супругов Абрикосовых было 22 ребенка. Пятеро сыновей в 1874 году встали у руля компании и учредили «Фабрично-торговое товарищество А. И. Абрикосова сыновей» (позже фабрике дали имя революционера Петра Бабаева).

Помимо основной деятельности супруги активно занимались благотворительностью. Агриппина Александровна в 1889 году открыла родильный приют на шесть мест. А еще завещала 100 тыс. рублей на строительство большого бесплатного роддома — почти век он носил имя Надежды Крупской.

И последний штрих к семейному портрету: внук Алексея Абрикосова, Алексей Иванович, был патологоанатомом и руководил вскрытием тела Владимира Ильича Ленина. А еще — провел первое бальзамирование и составил заключение о смерти вождя.

На каких машинах ездил Ленин?

Сразу после революции 1917 года вождь мирового пролетариата обзавелся роскошным автопарком, до того принадлежавшим Временному правительству, а еще раньше — царской семье. Одним из первых авто Владимира Ильича стал французский Turcat-Mery, бывший в пользовании у старшей дочери Николая II. Когда машину угнали контрабандисты, занимавшиеся сбытом в Финляндии, Ленин временно пересел на Delaunay-Belleville 45. И тут неудача — автомобиль расстреляли, когда вождь возвращался с митинга в Михайловском манеже. Тогда Владимир Ильич стал ездить на Renault 40 CV, в нем же пережил второе покушение, случившееся на заводе Михельсона.

Впоследствии Renault тоже угнали, причем прямо из гаража, а Ленин пересел на Rolls-Royce Silver Ghost из автопарка великого князя Михаила Романова. Автомобиль ему так понравился, что в 1920-е советское правительство заказало из Англии сразу три Rolls-Royce для вождя: два «летних» и один «зимний», который на Путиловском заводе превратили в автомобильные сани с гусеницами, чтобы Ленин мог легко добраться до резиденции в Горках в любую погоду.

Фото: Мухаметдинов Р./ТАСС; East News

Реклама и упаковка продукции товарищества Абрикосова и сыновей.

Как Набоков «Онегина» переводил

К переводу пушкинского романа в стихах Набоков приступил в 1949 году — после эмиграции в Америку. По его убеждению, переводить текст следовало «буквально» — согласно «не только прямому смыслу слова или предложения, но и смыслу подразумеваемого».

В случае с «Онегиным» это было практически невозможно: дословный перевод исключал рифму, а подбор синонимов мог исказить смысл.

Уже под конец работы Набокова опередил другой переводчик, Уолтер Арндт. Владимир Владимирович счел его версию неточной — тем не менее, за перевод Арндт получил престижную премию «Боллинджен».

На собственные работы у Набокова ушло 15 лет — более чем тысячестраничный двухтомник с комментариями он представил миру в 1964 году. Пушкина Набоков перевел ритмизованной прозой — текст получился рифмованным наполовину, хотя Корней Чуковский, например, оценил его как «плохой, хотя бы уже потому, что он прозаический».

Не смог Набоков перевести на английский только одно слово — «тоска», оно написано транслитом («toska»). Во вступлении объясняется, что в английском нет ни одного слова, в полной мере отражающего все оттенки тоски.