Ему часто говорили, что он ходит слишком тихо.

Тише смерти.

Но Сонхун знал, что смерть далеко не тихий гость. Она трещит, пересчитывая собственные кости, свистит и стрекочет от леденящего душу ветра и шлёпает по полу босыми костлявыми ногами.

Сонхун точно знает.

Ведь она приходила к нему не раз.

А может, и не к нему. В больнице часто умирают, особенно в отделении инфекционки. Говорят –  это крыло, обитель сразу двух всадников апокалипсиса. Сонхуну всегда казалось, что трёх, но страх, наверное, нельзя считать за что-то отдельное. Он ведь словно гончая ходит вокруг Смерти, обдавая каждого, к кому подойдёт, холодным потом и неприятными мурашками по ногам.

Хотя Паку пёс показался крайне милым, когда тёмная дымка вместо шерсти коснулась пальцев его свисающей с края кровати руки, а красные глаза заглянули в самые тёмные уголки души. Он бы хотел её погладить, если бы мог шевелиться. Но сил совсем не осталось. Ему даже на мгновение показалось, что вся гудящая аппаратура, что всё ещё поддерживала в нём жизнь, замолчала, пока вновь не услышал писк, разорвавший тишину, словно спасательный круг, кинутый смирившемуся утопающему.

Сонхун точно знал: смерть не приходит тихо.

– Ну, привет, – еле слышный шёпот просвистел в кислородную маску.

– Давно не виделись, Сонхун, – Смерть опёрлась на шест, проводя костлявой рукой, обтянутой тонкой кожей, по дымчатой шерсти собаки, – что на этот раз?

– Конец? Я не знаю, – парень усмехнулся самой возможности заговорить, – хотя в этот раз я даже не старался.

– Потому что теперь твоё время пришло, – голос у Смерти был грубым, басистым и тяжёлым, оседающим на барабанных перепонках давящим холодом, но достаточно приятным.

– Хах, вот это да, – улыбка вышла чересчур измученной, но Сонхун был рад снова его увидеть, – и в который раз?

– В последний, – громким приговором выдаёт Смерть и садится на край кровати, а гончая устраивается тёмным ковром у его ног.

В детстве Паку всегда казалось, что смерть должна быть грудой костей в чёрном балахоне, развевающемся на ветру. В целом он был прав. Но тот Смерть, что приходил к нему, не был только грудой костей. Он был юношей, что всё ещё бегал в широких джинсах, футболке с какой-то потёртой надписью, сползающей с плеча (Сонхун плохо знал английский), и в раздолбанных конверсах. Ну и конечно, в балахоне с огромным капюшоном, так сказать, в рабочей одежде.

– Кажется, десятый, – Пак несколько раз согнул пальцы на руке и вновь ухмыльнулся этой возможности, – рад тебя видеть, Ники.

– Странный ты, – Смерть ухмыльнулся и откинулся назад, опираясь локтями на матрас, – никто не радуется концу. Зачем тебе это?

– Ради адреналина? Я никогда не задумывался над этим. Может быть, мне просто хотелось повидаться с тобой почаще.

– Влюбился, что ли? – Ники громко рассмеялся, запрокидывая голову.

– Всё возможно. Хотя я бы не стал это отрицать. Особенно сейчас, – Пак, почувствовав, что снова может двигаться, приподнялся на кровати, разглядывая в свете аппаратуры бледное лицо.

Гром смеха прекратился, а впалые глаза светились бесконечным болотом, осматривая каждую грань спокойной и готовой к концу души.

Теперь только души.

Писк аппаратов давно прекратился, перекатываясь тонкими ниточками по тёмному экрану. Воздух в палате разрядился и потерял всякий сладкий запах, исходящий от тела, когда в нём есть душа. Сонхун не понял, как умер, но он всегда знал, что будет после.

–Надеюсь, тебя определят к ангелам смерти, – Ники поднялся вместе с собакой и протянул костлявую, веющую холодом руку, – тебе идут крылья, но терять хорошего собеседника не хотелось бы.