Госпожа Лина Рус
Биран, Орьенте, 18 сентября 1953 года

Дорогая моя мама:

Я хочу, чтобы эти строки, первые, которые я пишу из тюрьмы, были обращены к тебе — женщине, которая подарила мне жизнь через боль, и у которой эта боль не прекращается с рождением сына, но они идут по жизни вместе, и я едва успел пройти этот короткий путь моей жизни, как через короткие промежутки случалась оплошность, заставляющая тебя страдать. Прошли месяцы с тех пор, как ты меня не видела. И когда я думал встретиться с тобой и рассказать о чудесах, что я видел в чужих краях, и вручить тебе подарки, которые мне дали братские руки, но я услышал крик моей родины в агонии, долг позвал меня, и реальность оказалась очень печальной.

Мы встретились, но едва говорили. Нас разделяла решётка из толстых прутьев, которая едва позволила нам поцеловаться, и мы обменялись лишь несколькими словами о здоровье моего отца, больше мы не говорили ни о чём. Для посторонних взглядов это был просто волнующий момент, но только ты и я поняли его величие. Мы поняли друг друга без слов, взглядами мы рассказали друг другу наши жизни за одно мгновение: ты видела, как я родился, красным и крикливым; потом — как делал первые шаги, засыпал где попало; позже — игривым и шаловливым, прячущимся в шкафах и сундуках; и наконец, ты увидела бы меня сидящим на ступенях школы, плачущим с лицом, закрытым руками, потому что это был первый раз, когда мы расставались — мне едва исполнилось пять лет. Так же и я видел тебя: работающей такой же, какой я тебя всегда знал, отказывающей себе во всём, чтобы удовлетворить потребности и прихоти других; я видел тебя озабоченной, как тогда, когда ты не могла выполнить какую-то из моих просьб, и я видел тебя идущей, как всегда, неутомимо туда и обратно, говорящей энергичным тоном и прямыми словами... И вот сейчас она стояла передо мной, говоря мало и тихо, со слезами, выступающими на глазах, и с комком в горле. И в тот миг я ненавидел, проклинал и любил. Я ненавидел человеческие пороки, проклинал несчастье моей родины и любил тебя больше, чем когда-либо, потому что в тот миг я увидел на твоём лице отражение боли всех матерей моих погибших товарищей.

Позже я узнал, что несколько дней назад ты пыталась повидаться со мной и плакала, потому что тебе не позволили, и когда я узнал об этом, я страдал, и поэтому сейчас я прошу и умоляю тебя сделать мне одолжение: не приходи сюда, пока не разрешат посещения, а если их никогда не разрешат, клянусь, я предпочту умереть и никогда тебя не видеть, чем видеть тебя униженной и выпрашивающей услуги у людей, которые не ценят твоё величие как женщины и как матери. Я знаю, что ради своих детей мать способна на всё, не считаясь с жертвами. Я только хочу, чтобы ты держалась храбро. Также прошу, чтобы вы не приходили на суд, так как не считаю это необходимым, и это может принести тебе лишь больше огорчений; надеюсь, ты меня порадуешь. Если вы не получили письма от Фиделя, не волнуйтесь, вы знаете его характер, и, кроме того, я думаю, что всё, что я здесь написал, — это то же самое, что он чувствует по отношению к вам и к остальным. Прошу вас позаботиться о Мирте и Фиделито.

Ну вот, мама, хотя внешне я едва упомянул моего отца, не думай так, потому что я представляю вас двоих как единое целое, и поэтому это письмо адресовано вам обоим, и поэтому я повторяю, что я только хочу, чтобы вы оба держались храбро, как всегда, и тогда у меня будет больше смелости, потому что меня пугает только ваша боль. Если я страдаю, это не важно, потому что то, что сегодня является жертвой, завтра станет славой, и, поистине, нет большего удовольствия, когда страдаешь, чем то, за что мы страдаем.

Примите всю любовь вашего сына, который просит вашего благословения.

Рауль