Рост популярности политической теологии и Шмитта ведет к мемификации устойчивых фраз - и это сильно упрощает базовые посылы. В частности, это касается краеугольного камня ПТ: "Суверен тот, кто объявляет чрезвычайное положение". От этого нередко выстраивается идея, что шмиттов суверен правит через чрезвычайку - но это не так.

Преодоление прежней правовой нормы создает новую правовую норму - иными словами. действие Суверена всегда институционально, всегда вдолгую. Это не просто резкое решение - это переопределения русла, по которому течет политическая энергия государства.

Право в этом, политико-государственном ключе, представляет собой систему протоколов работы ансамбля государственных институтов. Чрезвычайное положение не ломает, а перенастраивает эти протоколы.

И для этого суверену недостаточно иметь дерзновение. Прежде всего, перемена правовой нормы должна быть легитимирована в недрах Левиафана и ключевыми субъектами власти в политии - чтобы новелла стала нормой, чтобы у нее было несколько лет для того, чтобы стать частью привычного хода вещей как для госухи, так и для всех, кто соприкасается прямо с политической энергией внутри политии.

Далее, Суверен нуждается в знании либо чуйке общества: внезапные с виду перемены должны быть легитимны в глазах ключевых социальных страт и в глазах медианного участника политии. Без этого новые потоки властной энергии не получат достаточной интенсивности. Можно, конечно, убить всех кто против и оглушить живых пропагандой - но тогда инструменты насилия и пропаганды должны быть ОЧЕНЬ хороши.

Наконец, надо суметь грамотно перенаправить: для этого нужна уже историческая чуйка как таковая, именно талант государя - коллективного или личного, не суть важно.

Субъект, включивший чрезвычайку и длящий ее, и оперирующий внутри нее, и перевключающий ее, и сливающий власть сразу после отмены чрезвычайки либо вскрытия факта невозможности ее держать - вовсе не суверен.

И в этом плане лучший тест на то, насколько суверен шмиттов - это его уход. Если субъект пооперировал в условиях чрезвычайки и ушел - через смерть, поражение на выборах, турму - и по уходу государство не влетает в кризис и тяжелые испытания - суверен настоящий. Если после ухода субъекта рушится политический режим, или политический порядок, или само государство - снова вспоминаем Хармса.

​​После топонимического запрета Толстого и Достоевского у читателей на Украине стало модно делиться тем, кто что сделал с книгами классиков. Очень понравилось вот это признание:

Я бiльшiсть ще в 22-му здала в макулатуру. На вирученi грошi купили з дочкою здоровецький кавун)

Идеальная метафора всего что случилось с Украиной: сдали наследство в приёмку и на выручку купили большой арбуз. Миг краткого круглого счастья, потом только липкие руки и корки. Руки вытерли о шторы, корки выбросили в окно. Что делать дальше непонятно, но люди напились сладкой водички и счастливы.

Много раз говорил, что арбуз — это важная тема. Арбуз нужно с толком выбрать, суметь донести до дома, правильно разрезать, не отравиться, не обляпаться, куда-то деть отходы, приготовиться к походу в уборную. Арбуз как воздушный шарик — сложная вещь и сложный подарок, с которым надо проявить ум, воображение. Именно на арбузе безошибочно выкупается человек культуры, тот, кто действительно умеет писать, и молодой тридцатилетний прозаик. Прекрасно понял арбуз замечательный Юрий Домбровский (вероятно, именно это ему и не смогли простить). Не поняла арбуз Васякина. Ну вот не поняли и украинцы. Для них арбуз стал весёлой шалостью, коннотативным знаком неподчинения, таким же как борщ и галушки — когда в 2017 году из Херсона в Киев по Днепру заново отправили баржу с кавунами, это натурально освещалось как эпохальное историческое событие. Политизация такой мирной вещи как ягода ширила и без того тревожный разрыв, который закончился тем же, чем заканчиваются все обзывки из-за калиточки: в сентябре 2023 года кавунный причал компании «Нибулон» был уничтожен бомбовым ударом.

Кажется, что кавунизация классики рождает варварство, но разве это случай дикарства, случай «села»? Досовременный человек как правило испытывает пиетет перед высокой культурой, она может быть ему непонятна, но он чувствует её ценность и даже в момент погрома тащит в избу бесполезный там помещичий рояль. Напротив, украинская интеллигенция бахвалится из понимания, азартно ищет способ унизительнее приспособить прекрасное (растопка, сортир, утеплить стенку в погребе), ещё и с обязательной скобочкой в финале, дескать, я сознательно уравняла автора лучших романов в истории людей (Достоевского) с кавунчиком. Никакое это не варварство. Украинство — что-то вроде игрового или дискурсивного сообщества, где важнее всего изобретать забавы, двигаться, обменивать Чайковского на «Червону руту», отжиматься на похоронах, спрашивать за хлеб, в общем, выполнять бесконечные ритуалы и выискивать тех, кто не так ретив. Это крайне современная и в то же время крайне детская штука. Они даже войну строят вокруг игрофикации убийств, всерьёз торгуя ими на маркетплейсе, за эндорфиновым приливом не замечая выставленный скучной реальностью счёт: в 2025 году вся украинская популяция родила 168 000 человек, уже в семь раз меньше российской. Это как засидеться за компьютером, когда ушли родители и не сделать обещанное по дому.

Ну или вот сдать классику и купить арбуз.