Для ленты сегодня — годовщина событий 08.08.08, а для меня в первую очередь день (08.08.2000), когда не стало моей мамы. Мне тогда было 22, сейчас почти 44 — ровно полжизни.
Тем не менее, напишу немного про «пятидневную войну». Так случилось, что я потом был в Кремле на паре совещаний с «разбором» того, кто как действовал, по горячим следам. С рассказами про то, как корректировка ударов штурмовой авиации производилась посредством солдатиков, сидящих на берёзе с гражданским мобильником, или про то, как теряли самолёты из-за сбоя в системе «свой-чужой», или про то, как колонна 58-й армии, двигаясь без нормального боевого охранения, напоролась на грузинскую засаду и чуть не погиб командующий, и ещё ряд совсем непечатных (во всех смыслах) подробностей. Но больше всего было разносов про то, как слабо и бездарно отработала информационка, которая, как тогда считалось, всё проспала. Глядя из сейчас, даже кажется, что она тогда была не так уж и плоха, это, что называется, с чем сравнивать.
Но я тогда сделал для себя вывод, что все эти разносы были, строго говоря, не по адресу. С какой стати, говорил я тогда, Сурков решил, что все должны автоматически сами понимать, кто что должен делать в такой ситуации? Поэтому я написал тогда записку, что главное, чего не хватило в моменте — это своего рода мобилизационный план, «конверт в сейфе», вскрываемый в час икс и предписывающий логику организации и координации действий в подобной ситуации. Кто что должен делать, кто кому подчиняться и т.д. — в диапазоне от экспресс-аналитики информационных кампаний и контркампаний до формулирования плана по подготовке и разгону сообщений. Реакция была такая — эээ… ну, наверно. Блин, говорил я, такое ещё будет. На что получил ответ: думаю, когда будет, меня уже тут не будет. Что оказалось правдой.
Не хочу тут кидать камень в Суркова — есть кому это сделать и без меня. И это тоже не к нему вообще вопрос, скорее к такому свойству системы в целом, как умение учиться на ошибках. И я сейчас думаю — интересно, а в этот раз тоже забьют или?
Тем не менее, напишу немного про «пятидневную войну». Так случилось, что я потом был в Кремле на паре совещаний с «разбором» того, кто как действовал, по горячим следам. С рассказами про то, как корректировка ударов штурмовой авиации производилась посредством солдатиков, сидящих на берёзе с гражданским мобильником, или про то, как теряли самолёты из-за сбоя в системе «свой-чужой», или про то, как колонна 58-й армии, двигаясь без нормального боевого охранения, напоролась на грузинскую засаду и чуть не погиб командующий, и ещё ряд совсем непечатных (во всех смыслах) подробностей. Но больше всего было разносов про то, как слабо и бездарно отработала информационка, которая, как тогда считалось, всё проспала. Глядя из сейчас, даже кажется, что она тогда была не так уж и плоха, это, что называется, с чем сравнивать.
Но я тогда сделал для себя вывод, что все эти разносы были, строго говоря, не по адресу. С какой стати, говорил я тогда, Сурков решил, что все должны автоматически сами понимать, кто что должен делать в такой ситуации? Поэтому я написал тогда записку, что главное, чего не хватило в моменте — это своего рода мобилизационный план, «конверт в сейфе», вскрываемый в час икс и предписывающий логику организации и координации действий в подобной ситуации. Кто что должен делать, кто кому подчиняться и т.д. — в диапазоне от экспресс-аналитики информационных кампаний и контркампаний до формулирования плана по подготовке и разгону сообщений. Реакция была такая — эээ… ну, наверно. Блин, говорил я, такое ещё будет. На что получил ответ: думаю, когда будет, меня уже тут не будет. Что оказалось правдой.
Не хочу тут кидать камень в Суркова — есть кому это сделать и без меня. И это тоже не к нему вообще вопрос, скорее к такому свойству системы в целом, как умение учиться на ошибках. И я сейчас думаю — интересно, а в этот раз тоже забьют или?
👍547👎1
Ну и, к предыдущему.
Словосочетание «информационная война» навязло у всех в зубах, его используют все кому не лень по поводу и без. Между тем, оно само по себе является достаточно спорным. Если информационная война — это тоже война, значит, у неё тоже должен быть штаб, планирование, координация, стратегия, оперативное искусство, тактика, теория какая-никакая, наконец. Понимание своих ресурсов и их оргструктуры, аналогичных ресурсов противника, какое-то картирование тех и других и т.д.; но главное — увязка этого измерения войны с остальными — от непосредственно «полевого» до дипломатического, экономического и прочих. Без всего этого это никакая не война, а в лучшем случае партизанщина, в худшем — сотрясение воздуха.
У небратьев есть хотя бы ЦИПСО, который худо-бедно интегрирован в штабную структуру ВС, а также МИД, выполняющий роль теневого think-tank по формулированию и координации информационных вбросов на международном треке. Плюс целый пул международных коммуникативных агентств на аутсорсе, работающих с мировыми медиа. У нас нет и не предвидится ничего подобного, мы застряли в парадигме «правильного пиара», уместной для каких-нибудь выборов, но решительно недостаточной для ситуации вооружённого противостояния.
В этом смысле на вопрос о том, выигрываем мы или проигрываем информационную войну, ответ такой — мы её попросту не ведём.
Словосочетание «информационная война» навязло у всех в зубах, его используют все кому не лень по поводу и без. Между тем, оно само по себе является достаточно спорным. Если информационная война — это тоже война, значит, у неё тоже должен быть штаб, планирование, координация, стратегия, оперативное искусство, тактика, теория какая-никакая, наконец. Понимание своих ресурсов и их оргструктуры, аналогичных ресурсов противника, какое-то картирование тех и других и т.д.; но главное — увязка этого измерения войны с остальными — от непосредственно «полевого» до дипломатического, экономического и прочих. Без всего этого это никакая не война, а в лучшем случае партизанщина, в худшем — сотрясение воздуха.
У небратьев есть хотя бы ЦИПСО, который худо-бедно интегрирован в штабную структуру ВС, а также МИД, выполняющий роль теневого think-tank по формулированию и координации информационных вбросов на международном треке. Плюс целый пул международных коммуникативных агентств на аутсорсе, работающих с мировыми медиа. У нас нет и не предвидится ничего подобного, мы застряли в парадигме «правильного пиара», уместной для каких-нибудь выборов, но решительно недостаточной для ситуации вооружённого противостояния.
В этом смысле на вопрос о том, выигрываем мы или проигрываем информационную войну, ответ такой — мы её попросту не ведём.
👍708👎2
Не так давно своё понимание информационной войны дал Арестович. Цитирую.
«То, что я «не говорю правду» – это распространенный и недобросовестный миф. Я говорю всю правду, которая: а) не повредит военным б) может выдержать средний человек с его нервами, психологической «устойчивостью» и отсутствием стойкого мировоззрения. Дело победы не в «правде». Дело в формировании и удержании намерения на победу и в соответствующем wi-fi, которое раздается людям».
Итак, он ввёл две рамки-фильтра, которые проходит информация для выдачи. Первая — это задача сохранения «тумана войны», с учётом того, что выдаваемая в паблик информация доступна также и противнику. И вторая — это отбраковка тех фактов и той правды, которая может подорвать моральный дух и психологическую устойчивость «среднего человека». У которого — по определению — «стойкого мировоззрения» нет и взяться ему неоткуда, а есть лишь контексто- (то есть медиа-) зависимая палитра эмоциональных состояний, из которых надо поддерживать «нужное для победы». Но гораздо важнее, что он последующим комментарием в принципе обнулил ценность «правды», поставив выше неё этот самый свой «вайфай»: получается, если имеющаяся под рукой «правда» ему соответствует, надо её выдавать, если же нет — значит, можно и нужно выдавать «неправду», хотя при прочих равных правду, конечно, лучше бы, но это не главное.
В принципе, очень характерный подход для «коуча»-психотерапевта по гражданской специальности: «даю установку».
Теперь о том, как её понимаю я — с учётом того отличия между нами, что я по базе ни разу не «коуч», а специалист по теории и истории культуры.
В первую очередь, мне неинтересен воображаемый им «средний человек» без мировоззрения — даже если он и существует в реальности, это как бы его проблемы. Я исхожу из (возможно, слишком оптимистической) гипотезы, что мировоззрение — и довольно стойкое — есть у большинства людей со средним школьным образованием; просто не у всех оно в достаточной степени вербализовано. И одна из отправных точек такого непроявленного мировоззрения — это высокая ценность доверия к источнику информации. Которое долго и трудно наработать, и легко потерять, один раз «спалившись» на доказанной заведомой лжи. В этом смысле я не согласен: дело, в первую очередь, именно в правде. Врать нельзя.
Но только в первую. Потому что во вторую — вопрос понимания, интерпретации и оценки происходящего. Укладывания вновь поступивших фактов в существующую у человека картину мира. Тут очень важно, что мы «видим» реальность не столько глазами, сколько языком — именно поэтому Бог отправил Адама давать имена животным и растениям, вместо того, чтобы сделать это самому и привести оболтуса на всё готовое. Военный конфликт — это в данной плоскости ещё и столкновение двух картин мира, проверки каждой из них на прочность. Факты с поля боя укрепляют либо разрушают «кристаллическую решётку» той и другой, и делают они это тем эффективнее, чем лучше они «заточены» как средство созидания либо разрушения. А вот это уже задача интерпретационной машины — «как надо понимать» то, что произошло вот только что на наших глазах. И вот здесь, действительно, ключевой становится роль тех, у кого мировоззрение развито и оформлено в твёрдые вербально-логические формы и формулы. Их задача — не «создать настроение», а наоборот — «внести ясность». И, вдолгую, стать достоверным источником такой ясности — для тех, кто ищет слова.
Знаете, когда она есть — с «настроением» вопрос как-то сам собой решается.
«То, что я «не говорю правду» – это распространенный и недобросовестный миф. Я говорю всю правду, которая: а) не повредит военным б) может выдержать средний человек с его нервами, психологической «устойчивостью» и отсутствием стойкого мировоззрения. Дело победы не в «правде». Дело в формировании и удержании намерения на победу и в соответствующем wi-fi, которое раздается людям».
Итак, он ввёл две рамки-фильтра, которые проходит информация для выдачи. Первая — это задача сохранения «тумана войны», с учётом того, что выдаваемая в паблик информация доступна также и противнику. И вторая — это отбраковка тех фактов и той правды, которая может подорвать моральный дух и психологическую устойчивость «среднего человека». У которого — по определению — «стойкого мировоззрения» нет и взяться ему неоткуда, а есть лишь контексто- (то есть медиа-) зависимая палитра эмоциональных состояний, из которых надо поддерживать «нужное для победы». Но гораздо важнее, что он последующим комментарием в принципе обнулил ценность «правды», поставив выше неё этот самый свой «вайфай»: получается, если имеющаяся под рукой «правда» ему соответствует, надо её выдавать, если же нет — значит, можно и нужно выдавать «неправду», хотя при прочих равных правду, конечно, лучше бы, но это не главное.
В принципе, очень характерный подход для «коуча»-психотерапевта по гражданской специальности: «даю установку».
Теперь о том, как её понимаю я — с учётом того отличия между нами, что я по базе ни разу не «коуч», а специалист по теории и истории культуры.
В первую очередь, мне неинтересен воображаемый им «средний человек» без мировоззрения — даже если он и существует в реальности, это как бы его проблемы. Я исхожу из (возможно, слишком оптимистической) гипотезы, что мировоззрение — и довольно стойкое — есть у большинства людей со средним школьным образованием; просто не у всех оно в достаточной степени вербализовано. И одна из отправных точек такого непроявленного мировоззрения — это высокая ценность доверия к источнику информации. Которое долго и трудно наработать, и легко потерять, один раз «спалившись» на доказанной заведомой лжи. В этом смысле я не согласен: дело, в первую очередь, именно в правде. Врать нельзя.
Но только в первую. Потому что во вторую — вопрос понимания, интерпретации и оценки происходящего. Укладывания вновь поступивших фактов в существующую у человека картину мира. Тут очень важно, что мы «видим» реальность не столько глазами, сколько языком — именно поэтому Бог отправил Адама давать имена животным и растениям, вместо того, чтобы сделать это самому и привести оболтуса на всё готовое. Военный конфликт — это в данной плоскости ещё и столкновение двух картин мира, проверки каждой из них на прочность. Факты с поля боя укрепляют либо разрушают «кристаллическую решётку» той и другой, и делают они это тем эффективнее, чем лучше они «заточены» как средство созидания либо разрушения. А вот это уже задача интерпретационной машины — «как надо понимать» то, что произошло вот только что на наших глазах. И вот здесь, действительно, ключевой становится роль тех, у кого мировоззрение развито и оформлено в твёрдые вербально-логические формы и формулы. Их задача — не «создать настроение», а наоборот — «внести ясность». И, вдолгую, стать достоверным источником такой ясности — для тех, кто ищет слова.
Знаете, когда она есть — с «настроением» вопрос как-то сам собой решается.
👍618👎4
В контексте сказанного — немного к теории информационной войны.
1. Современное понимание войны предполагает, что старый термин из военной стратегии «театр боевых действий» приобретает новое измерение — это именно театр, в том смысле, что есть сцена, на котором происходит действие непосредственно вовлечённых участников, а есть «зрительный зал», представляющий из себя, в пределе, весь мир — точнее, ту его часть, которая потребляет информацию из глобальных медиа (где под медиа понимается всё что угодно, вплоть до соцсетей и сарафанного радио). Зал видит не саму войну, а некую картинку с ТБД, при наблюдении которой проживает определённые состояния, и под их влиянием тоже совершает некие действия, от вполне пассивных (выбор предпочитаемых источников информации) до весьма активных — донатов волонтёрским структурам, голосований на выборах за те или иные политсилы, принятие политических решений (в случае элит — они тоже в зале в вип-ложах). Информационная война — это в пределе борьба за то, что именно видит зал на этой картинке, в какой «драматургический сюжет» увиденное складывается в их головах, на чьей стороне оказываются симпатии, насколько сильны переживаемые эмоции и т.д.
2. Гораздо более интересным фактом является то, что и сами участники процесса, т.е. противоборствующие стороны, до некоторой степени видят происходящее из этого «зала». Непосредственная реальность боя даёт им только локальный фрагмент картинки, а всё остальное «достраивается» ими до целого под влиянием тех информационных источников, которыми они пользуются «в свободное от основных занятий» время. И это также довольно сильно влияет на их боевую эффективность, мотивацию, психологическую устойчивость и т.д. Более того: картинка из «зала» становится для них одним из способов заглянуть за кулису «тумана войны», уточнить и прояснить ситуацию, в том числе — добыть необходимые разведданные: на этой механике построена вся OSInt-война, то есть разведка по открытым источникам.
3. Теперь вместо метафоры театра применим другую, родственную ей — метафору футбольного стадиона. Команды на поле, зрители на трибунах, ещё в разы больше зрителей — у экранов. За каждыми воротами — фан-зона одной из команд в соответствующих цветах и с кричалками, среди остальных трибун есть также и болельщики той и другой команды, и болельщики совсем третьих команд, и вообще ничьи не болельщики, а просто любители зрелища. То же самое и у телеаудитории. Но есть разница: зрители на стадионе видят происходящее на поле непосредственно и слышит только свистки судьи, крики игроков и шум трибун, а телеаудитория видит то, что показывает камера, а слышит в основном голос комментатора, который объясняет, что именно они видят.
4. В нашем случае команды — это сражающиеся армии, зрители на стадионе — мирное население, оказавшееся непосредственно в зоне боевых действий, а телеаудитория — это все потребители новостей оттуда. Теперь представим, что команды не гоняют мяч, а убивают друг друга из разного оружия, на трибуны тоже может в любой момент прилететь что-то смертельное. А вот телеаудитория отделена от происходящего стеклом экрана, но и видеть может лишь то, что в кадре (а кадры у всех разные из разных частей поля), а понять увиденное ей пытаются «помочь» комментаторы, нанятые менеджерами играющих команд и комментирующие происходящее в их интересах. Но у зрителя есть некоторая возможность выбирать того из комментаторов, который ему больше импонирует — впрочем, медиаменеджеры изо всех сил пытаются или ограничить этот выбор, или как-то на него повлиять.
5. Собственно, вот эта работа — подбор нужных кадров для показа, комментаторов для интерпретаций, выработка для них стратегий комментирования, корректировка таковых в реальном времени в зависимости от происходящего на поле, анализ реакций аудитории, борьба за размер и качество этих аудиторий — это всё и есть в современной медиареальности информационная война.
1. Современное понимание войны предполагает, что старый термин из военной стратегии «театр боевых действий» приобретает новое измерение — это именно театр, в том смысле, что есть сцена, на котором происходит действие непосредственно вовлечённых участников, а есть «зрительный зал», представляющий из себя, в пределе, весь мир — точнее, ту его часть, которая потребляет информацию из глобальных медиа (где под медиа понимается всё что угодно, вплоть до соцсетей и сарафанного радио). Зал видит не саму войну, а некую картинку с ТБД, при наблюдении которой проживает определённые состояния, и под их влиянием тоже совершает некие действия, от вполне пассивных (выбор предпочитаемых источников информации) до весьма активных — донатов волонтёрским структурам, голосований на выборах за те или иные политсилы, принятие политических решений (в случае элит — они тоже в зале в вип-ложах). Информационная война — это в пределе борьба за то, что именно видит зал на этой картинке, в какой «драматургический сюжет» увиденное складывается в их головах, на чьей стороне оказываются симпатии, насколько сильны переживаемые эмоции и т.д.
2. Гораздо более интересным фактом является то, что и сами участники процесса, т.е. противоборствующие стороны, до некоторой степени видят происходящее из этого «зала». Непосредственная реальность боя даёт им только локальный фрагмент картинки, а всё остальное «достраивается» ими до целого под влиянием тех информационных источников, которыми они пользуются «в свободное от основных занятий» время. И это также довольно сильно влияет на их боевую эффективность, мотивацию, психологическую устойчивость и т.д. Более того: картинка из «зала» становится для них одним из способов заглянуть за кулису «тумана войны», уточнить и прояснить ситуацию, в том числе — добыть необходимые разведданные: на этой механике построена вся OSInt-война, то есть разведка по открытым источникам.
3. Теперь вместо метафоры театра применим другую, родственную ей — метафору футбольного стадиона. Команды на поле, зрители на трибунах, ещё в разы больше зрителей — у экранов. За каждыми воротами — фан-зона одной из команд в соответствующих цветах и с кричалками, среди остальных трибун есть также и болельщики той и другой команды, и болельщики совсем третьих команд, и вообще ничьи не болельщики, а просто любители зрелища. То же самое и у телеаудитории. Но есть разница: зрители на стадионе видят происходящее на поле непосредственно и слышит только свистки судьи, крики игроков и шум трибун, а телеаудитория видит то, что показывает камера, а слышит в основном голос комментатора, который объясняет, что именно они видят.
4. В нашем случае команды — это сражающиеся армии, зрители на стадионе — мирное население, оказавшееся непосредственно в зоне боевых действий, а телеаудитория — это все потребители новостей оттуда. Теперь представим, что команды не гоняют мяч, а убивают друг друга из разного оружия, на трибуны тоже может в любой момент прилететь что-то смертельное. А вот телеаудитория отделена от происходящего стеклом экрана, но и видеть может лишь то, что в кадре (а кадры у всех разные из разных частей поля), а понять увиденное ей пытаются «помочь» комментаторы, нанятые менеджерами играющих команд и комментирующие происходящее в их интересах. Но у зрителя есть некоторая возможность выбирать того из комментаторов, который ему больше импонирует — впрочем, медиаменеджеры изо всех сил пытаются или ограничить этот выбор, или как-то на него повлиять.
5. Собственно, вот эта работа — подбор нужных кадров для показа, комментаторов для интерпретаций, выработка для них стратегий комментирования, корректировка таковых в реальном времени в зависимости от происходящего на поле, анализ реакций аудитории, борьба за размер и качество этих аудиторий — это всё и есть в современной медиареальности информационная война.
👍457👎4
Ну и теперь немного практикума по инфовойне от наших дорогих небратьев.
В последние дни, после серии терактов против представителей временных администраций на освобождённых территориях, наша сторона начала раскручивать тему «Украина — государство-террорист». Что делают они? Организуют публичное шоу с сообщением о поимке российской ДРГ, планировавшей убийства Резникова, Буданова и почему-то Боцмана, и тут же на опережение вбрасывают нарратив «Россия — государство-террорист». Выглядит, разумеется, как «держи вора», но кто обращает внимание на такие детали? В этом смысле налицо творческий подход к работе с фактами: если нужных фактов, работающих на твой нарратив или на то, чтобы перебить невыгодный для тебя нарратив противника, под рукой нет, их можно организовать подручными средствами. Причём задействовать для этого структуры, вообще не предназначенные по основному профилю для работы с медиакартинкой, но именно ради той самой медиакартинки. Кто врёт? Никто не врёт. Реальность создаётся, сразу в пакете с нужным набором интерпретаций.
В последние дни, после серии терактов против представителей временных администраций на освобождённых территориях, наша сторона начала раскручивать тему «Украина — государство-террорист». Что делают они? Организуют публичное шоу с сообщением о поимке российской ДРГ, планировавшей убийства Резникова, Буданова и почему-то Боцмана, и тут же на опережение вбрасывают нарратив «Россия — государство-террорист». Выглядит, разумеется, как «держи вора», но кто обращает внимание на такие детали? В этом смысле налицо творческий подход к работе с фактами: если нужных фактов, работающих на твой нарратив или на то, чтобы перебить невыгодный для тебя нарратив противника, под рукой нет, их можно организовать подручными средствами. Причём задействовать для этого структуры, вообще не предназначенные по основному профилю для работы с медиакартинкой, но именно ради той самой медиакартинки. Кто врёт? Никто не врёт. Реальность создаётся, сразу в пакете с нужным набором интерпретаций.
👍395👎10
Audio
Поставил себе вместо звукового сигнала на то, что Яндекс определяет как нежелательные звонки (в основном от «служб поддержки банка» такие шли всегда). А на будильнике у меня Конашенков на рипите: «Вооруженные силы Российской Федерации продолжают специальную военную операцию».
👍563👎12
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
На 1 канале сег вечером. Говорю о наёмниках. Не успел сказать про ключевое в их механике выбора стороны: у нас если ты случайно бабушку обидел, свои же душу вынут, ибо система; а вот с той — закон джунглей, потому что что бы ни произошло, глазами мировой медии виноваты всё равно русские; и значит — можно всё. Настоящий рай для «диких гусей».
👍363👎3
Изучаю юбилейный сборник поэтических трудов ув.С.Б.Чернышева, изданный к его семидесятилетию. Меня там оказалось неожиданно много.
👍346👎8
Сравнивая сегодняшнее противостояние России и Запада с эпохой «холодной войны», нельзя не заметить, насколько по-разному тогда и сейчас выглядит тема свободы. Тогда западный мир выглядел предпочтительнее по целому набору разных свобод: от свободы бизнеса до свободы слова. Разнообразие в политике, культуре, медиа, свобода перемещений, выбора рода занятий, право на частную жизнь в очень широком смысле и пределах. Советская же система контролировала человеческую жизнь и вмешивалась в неё довольно плотно, и переход на ту сторону вполне мог выглядеть как «выбрал свободу».
Сейчас же с тамошних флагов свобода куда-то исчезла. И не только с флагов. Об экономических свободах неудобно как-то даже и говорить; что до политических и особенно культурных, там за эти годы как-то сам собой вырос глобальный партком похлеще советского, и поди против него чего скажи. Их пропаганда, кстати, этот сдвиг зафиксировала — сейчас изгнание плохих русских из западного рая упаковывается скорее как ограничение доступа к потребительским благам и технологиям, но не как необходимое действие в борьбе за свободу против несвободы.
Можно долго спорить, где сейчас больше свобод — тут или там; как по мне, субъективно, так тут. Но намного важнее даже не фактическое состояние вещей, а ценностная рамка конфликта: «та сторона» даже и не пытается предложить себя в качестве оплота свободы в борьбе с тиранией. Наоборот, не брезгует вполне «сталинскими» по духу нарративами о коллективной ответственности всех российских граждан за «агрессию», то есть сводя дело к цивилизационному противостоянию, а не ценностному.
Мы, впрочем, тоже не торопимся подхватить выпавшее знамя; нет никакого дискурса, разворачивающего то, за какие именно свободы мы воюем. Вообще ничья тема. Странно, да?
Сейчас же с тамошних флагов свобода куда-то исчезла. И не только с флагов. Об экономических свободах неудобно как-то даже и говорить; что до политических и особенно культурных, там за эти годы как-то сам собой вырос глобальный партком похлеще советского, и поди против него чего скажи. Их пропаганда, кстати, этот сдвиг зафиксировала — сейчас изгнание плохих русских из западного рая упаковывается скорее как ограничение доступа к потребительским благам и технологиям, но не как необходимое действие в борьбе за свободу против несвободы.
Можно долго спорить, где сейчас больше свобод — тут или там; как по мне, субъективно, так тут. Но намного важнее даже не фактическое состояние вещей, а ценностная рамка конфликта: «та сторона» даже и не пытается предложить себя в качестве оплота свободы в борьбе с тиранией. Наоборот, не брезгует вполне «сталинскими» по духу нарративами о коллективной ответственности всех российских граждан за «агрессию», то есть сводя дело к цивилизационному противостоянию, а не ценностному.
Мы, впрочем, тоже не торопимся подхватить выпавшее знамя; нет никакого дискурса, разворачивающего то, за какие именно свободы мы воюем. Вообще ничья тема. Странно, да?
👍862👎16
Forwarded from Александр Дронов
Ганзейский союз. Первые санкции
Экономические санкции и эмбарго как инструменты политического шантажа применялись западными странами еще во времена Ганзейского союза, возникшего в середине 12 века и объединившего свободные торговые города Северо-Западной Европы.
Формально Великий Новгород в Ганзейском союзе не состоял, но по заключенным с новгородцами договорам ганзейцы получали здесь право беспошлинной торговли. При этом все обслуживание ганзейских караванов осуществлялось исключительно новгородцами, и реализация товаров тоже шла только через новгородских купцов. Ганзейцев не всегда устраивали условия этих договоров, и они регулярно требовали их пересмотра в части предоставления особых льгот.
Опыт санкционного и даже военного давления на своих торговых партнеров у ганзейцев был солидный. Например, когда в норвежском Бергене ущемили интересы Ганзы, немцы ограничили поставку пшеницы, что вызвало голод в Норвегии, и, как следствие, привело к большей сговорчивости местного населения. Ганзейцы надеялись применить уже отработанную схему и по отношению к Великому Новгороду.
В 15 веке из-за периодических неурожаев на Руси новгородцы остались без зерна. Бедственным положением наших предков тут же воспользовалась Ганза, введя запрет на поставки в Великий Новгород пшеницы. Тем самым наши «западные партнеры» пытались повлиять на политическую и экономическую независимость нашего государства. Но предприимчивые новгородцы сумели произвести импортозамещение зерна, используя местные продукты, и тем самым сохранили государственный суверенитет. Позже новгородцы вводили ответные санкции - блокировали поставки воска и древесины в Европу.
После присоединения Новгорода к Москве новое государство постепенно формирует внутренний рынок, укрепляется торговля с Востоком, а торговля с Ганзой уходит на второй план. Лишившись русского рынка, Ганза постепенно утрачивает главенствующее торговое положение на Балтике, а в 17 веке союз и вовсе прекращает свое существование.
#новгородика
Экономические санкции и эмбарго как инструменты политического шантажа применялись западными странами еще во времена Ганзейского союза, возникшего в середине 12 века и объединившего свободные торговые города Северо-Западной Европы.
Формально Великий Новгород в Ганзейском союзе не состоял, но по заключенным с новгородцами договорам ганзейцы получали здесь право беспошлинной торговли. При этом все обслуживание ганзейских караванов осуществлялось исключительно новгородцами, и реализация товаров тоже шла только через новгородских купцов. Ганзейцев не всегда устраивали условия этих договоров, и они регулярно требовали их пересмотра в части предоставления особых льгот.
Опыт санкционного и даже военного давления на своих торговых партнеров у ганзейцев был солидный. Например, когда в норвежском Бергене ущемили интересы Ганзы, немцы ограничили поставку пшеницы, что вызвало голод в Норвегии, и, как следствие, привело к большей сговорчивости местного населения. Ганзейцы надеялись применить уже отработанную схему и по отношению к Великому Новгороду.
В 15 веке из-за периодических неурожаев на Руси новгородцы остались без зерна. Бедственным положением наших предков тут же воспользовалась Ганза, введя запрет на поставки в Великий Новгород пшеницы. Тем самым наши «западные партнеры» пытались повлиять на политическую и экономическую независимость нашего государства. Но предприимчивые новгородцы сумели произвести импортозамещение зерна, используя местные продукты, и тем самым сохранили государственный суверенитет. Позже новгородцы вводили ответные санкции - блокировали поставки воска и древесины в Европу.
После присоединения Новгорода к Москве новое государство постепенно формирует внутренний рынок, укрепляется торговля с Востоком, а торговля с Ганзой уходит на второй план. Лишившись русского рынка, Ганза постепенно утрачивает главенствующее торговое положение на Балтике, а в 17 веке союз и вовсе прекращает свое существование.
#новгородика
👍773👎7
Весь день сегодня тут. Не буду пока описывать впечатления, надо ещё их как-то собрать и структурировать. Но в целом скажу: надо ли проводить такие мероприятия во время СВО? Ответ: да, надо, и не для того, чтобы что-то там кому-то демонстрировать. Просто это самая очевидная точка синхронизации для всех, кто тем или иным образом в теме оружия и актуального опыта его применения. Рассказал многим знакомым в погонах и без про Дронницу, некоторые обещались приехать.
👍572👎9
Недавно ко мне обратилась группа молодых интеллектуалов с предложением совместно учредить — а мне, в свою очередь, своим ветхозавѣтнымъ авторитетом осенить — новый мощный синк-тэнк по выработке Национальной Идеологии и Образа Будущего. Я тоже считал, что моим иррегулярным потугам в этой области недостаёт системности и твёрдого научного подхода, поэтому дал согласие.
Когда решали вопрос о названии, то путём множества креативных мозгоштурмов, эджайл-сессий, форсайтов-бэксайтов, хаотизационно-бездеятельностных игр и прочих актов кипения коллективного разума остановились на следующем, пусть несколько тяжеловесном, но достаточно ёмком и многое объясняющем нейминге:
"Научно-исследовательский институт мракобесия, обскурантизма и государственного управления (НИИМОГУ) при Клубе мужчин-бездельников".
Начиная с грядущих выходных и далее под брендом этого молодого, амбициозного и энергичного заведения будет публиковаться ряд набросков и исследований по самым актуальным вопросам неустанного поиска лучшими умами отечества Русской Идеи.
Следите за обновлениями.
Когда решали вопрос о названии, то путём множества креативных мозгоштурмов, эджайл-сессий, форсайтов-бэксайтов, хаотизационно-бездеятельностных игр и прочих актов кипения коллективного разума остановились на следующем, пусть несколько тяжеловесном, но достаточно ёмком и многое объясняющем нейминге:
"Научно-исследовательский институт мракобесия, обскурантизма и государственного управления (НИИМОГУ) при Клубе мужчин-бездельников".
Начиная с грядущих выходных и далее под брендом этого молодого, амбициозного и энергичного заведения будет публиковаться ряд набросков и исследований по самым актуальным вопросам неустанного поиска лучшими умами отечества Русской Идеи.
Следите за обновлениями.
👍813👎13
Блин, ну почему, почему я раньше не читал этих стихов? Кейтлин Джонстон, Австралия.
Dissent is Russian, or haven’t you heard?
Dissent is Russian.
Peace activism is Russian.
Exposing war crimes is Russian.
Inconveniencing Democrats is Russian.
Tara Reade? Russian.
Julian Assange? Russian.
Jill Stein? Russian.
Tulsi Gabbard? Russian.
Russia? You bet your sweet ass that’s Russian.
Conspiracy theories are Russian.
Alternative media are Russian.
It’s Russian to ask questions.
It’s Russian to reveal objective facts.
It’s Russian to tell the truth.
Truth is Russian in an empire of lies.
If truth is Russian, I don’t want to be Australian.
If truth is Russian, you can call me Svetlana.
If truth is Russian, then I will ascend to the clouds
by climbing a Tolstoy novel,
kicking my feet out in front of me
with my bum low to the ground
balancing a bottle of vodka atop a fur hat
whilst shouting “Stallone was the bad guy in Rocky IV”
until my voice is hoarse.
If truth is Russian, then let’s all get Russian.
Get as Russian as possible.
Get aggressively Russian.
Get offensively Russian.
Get Russianly Russian.
Get so Russian it hurts.
Get so Russian they write Palmer Report articles about you.
Get so Russian that Rachel Maddow spits your name like it’s poison.
Get so Russian that Putin calls you and says tone it down.
Get so Russian that Khabib Nurmagomedov has nightmares about fighting you.
Camus said “The only way to deal with an unfree world
is to become so absolutely Russian
that your very existence is an act of rebellion,”
or something like that.
So get Russian, baby.
Fold your arms and get low on the dance floor.
Get low, shorty,
get low, low, low.
Get low,
get low,
and get Russian.
Dissent is Russian, or haven’t you heard?
Dissent is Russian.
Peace activism is Russian.
Exposing war crimes is Russian.
Inconveniencing Democrats is Russian.
Tara Reade? Russian.
Julian Assange? Russian.
Jill Stein? Russian.
Tulsi Gabbard? Russian.
Russia? You bet your sweet ass that’s Russian.
Conspiracy theories are Russian.
Alternative media are Russian.
It’s Russian to ask questions.
It’s Russian to reveal objective facts.
It’s Russian to tell the truth.
Truth is Russian in an empire of lies.
If truth is Russian, I don’t want to be Australian.
If truth is Russian, you can call me Svetlana.
If truth is Russian, then I will ascend to the clouds
by climbing a Tolstoy novel,
kicking my feet out in front of me
with my bum low to the ground
balancing a bottle of vodka atop a fur hat
whilst shouting “Stallone was the bad guy in Rocky IV”
until my voice is hoarse.
If truth is Russian, then let’s all get Russian.
Get as Russian as possible.
Get aggressively Russian.
Get offensively Russian.
Get Russianly Russian.
Get so Russian it hurts.
Get so Russian they write Palmer Report articles about you.
Get so Russian that Rachel Maddow spits your name like it’s poison.
Get so Russian that Putin calls you and says tone it down.
Get so Russian that Khabib Nurmagomedov has nightmares about fighting you.
Camus said “The only way to deal with an unfree world
is to become so absolutely Russian
that your very existence is an act of rebellion,”
or something like that.
So get Russian, baby.
Fold your arms and get low on the dance floor.
Get low, shorty,
get low, low, low.
Get low,
get low,
and get Russian.
👍551👎7