Философия идентичности без инженерии её удержания — это утопия. А чисто технократическое управление без смыслов и понимания антропотипа — это хождение вслепую.

Поэтому в фокусе внимания сегодня именно язык. Как лингвистический фундамент народа, и как дискурс, на котором мы собираем наше единство. Главный вопрос сейчас не в том, «едины ли мы» (это состояние нельзя зафиксировать раз и навсегда), а в том, умеем ли мы прямо сейчас — философски и технологически — собирать то единство, которое досталось нам ценой веков разделённости?

Это и есть наша главная интеллектуальная и практическая задача.

И о комплексной системе защиты от дроновых и ракетных атак
 
Камрад Чадаев затронул важную тему – мы подошли к этапу, когда заниматься защитой объектов по старинке, просто закупая «железо» и расставляя его по периметру, уже преступно. Нужен настоящий интеллектуальный суверенитет. Региональные штабы должны перестать играть в ПВО, имитируя бурную деятельность. Представьте себе обязательный цифровой полигон, где любого чиновника или интегратора жёстко тестируют на адекватность предлагаемых решений ещё до того, как он начнёт тратить бюджет и подставлять людей. Без этой базовой «дроновой грамотности» мы обречены строить бутафорию.
 
Первое, с чем нужно смириться идейно, и о чем я многократно писал, что абсолютной защиты объектов на нынешнем техническом этапе не существует. Постройка непроницаемого купола – опасная утопия. Объектовая защита на деле должна стать умным распределённым фильтром-шредером. Её задача – не героически отразить всё, а математически снизить вероятность прорыва, переваривая массированные DDoS-атаки дронов без истерики и разрушения системы. А для этого нам нужно отказаться от линейной цепочки «обнаружил-сбил» и строить так называемую сеть поражения. Если одно звено выпало, цель автоматически передаётся другому сенсору. Устойчивость рождается не из идеальных алгоритмов, а из тотальной избыточности.
 
Основа этой устойчивости – сенсорное поле. Ставить во главу угла одни лишь радары – значит выставлять яркие фонари, которые противник видит за сотню километров и целенаправленно уничтожает. Настоящая революция заключается в пассивной разведке по физическим следам: акустический портрет винта, тепловой след, вибрация. Акустическая триангуляция в идеале должна определять тип двигателя быстрее, чем человек моргнёт. И здесь мы упираемся в тему идентификации как оружия. Нельзя просто видеть «цель», нужно за доли секунды отличать дешёвую обманку от «Бабы-Яги» и наводить на них соразмерное средство.
 
Это не просто «свой-чужой», а настоящая экономическая селекция угроз: копеечными FPV-перехватчиками сбивать дорогие разведчики, а дефицитные ракеты «Панциря» оставлять на самый крайний случай. Кстати, о «Панцирях» и пулемётах на крышах. Иллюзия, что они защищают объект, губительна. Это даже не последний рубеж, а шлюз утилизации того, что чудом просочилось сквозь зональную защиту. Если вы работаете именно этим рубежом как единственным – объект уже потерян.
 
Что же такое тогда эффективный перехватчик в этой сети? Это вовсе не многофункциональный дрон с дорогой камерой. Это, по сути, дешёвый управляемый боеприпас, инструмент доставки финального действия. Его сила не в бортовом интеллекте, а в качестве связи с землёй и другими наводчиками. Мы делим его работу на три простые стадии: ориентирование по внешней указке, грубое сближение с помощью простого автопилота, и финальный захват – когда он, как комар, летит непосредственно на тепло, шум или электромагнитный импульс мотора врага.
 
Если шанс перехвата у такого аппарата 30%, не нужно перфекционировать, пытаясь довести его до идеала. Нужно просто отправить пять или шесть таких на одну цель. Ставка на мусорную стаю, на плотность помех и дешевизну, а не на ювелирное поражение – вот что ломает экономику воздушного нападения.
 
И конечно, в этом быстром контуре человеку больше нет места. Оставлять живого оператора в петле управления – значит проиграть ещё до начала боя. Искусственный интеллект уже сейчас справляется с наведением и принятием решений на порядок быстрее. Задача человека – стать надзирателем, этическим контролёром, а не пилотом-стрелком. А главный принцип непрерывного совершенствования – перестать ждать хода врага и начать атаковать самих себя.
 
Нужна встроенная «красная команда», которая каждый день устраивает системе стресс-тест и придумывает угрозы завтрашнего дня. Тогда мы, возможно, успеем раньше. Ведь в этой новой реальности правило простое и бескомпромиссное: дроны бьют только дронов, рой давит рой, а сеть душит сеть. И выигрывает тот, чья система замкнулась и приняла решение на поражение на секунду-другую раньше.

МАХач Баранчика читать тут

Это все правильно. Но при этом стоит вспомнить об идеологии евразийства, основанной как раз великим русским лингвистом Н.С. Трубецким и великим русским филологом Романом Якобсоном. Они говорили и о евразийском языковом союзе. Они же (евразийцы) систематизировали отношение народа и государства (Н.Н.Алексеев). Они же первыми обратились к геополитике (Савицкий). Они же первыми (и единственными) в русской философии открыли традиционализм.
Объявлять год единства народов России, опираясь вместо евразийства на либеральную токсичную теорию гражданской нации (Тишкова и компании) - вот что безответственно. Это чистый идеологический саботаж. Националисты как русские, так и антирусские, подливают масла в огонь, атакуя евразийство. Кураторы с Запада знают, что они делают, наивные националисты едва ли понимают, в какой игре участвуют. Либерал-тишковцы, думаю, не строят иллюзий в отношении того, кому служат. Все это печально.
Сейчас самое время всерьез обратиться к идейному арсеналу русского евразийства, сосредоточиться на этносоциологии (систематизация понятий этнос-народ-нация-гражданское общество-пост общество), на соотношении народа и государства. Но наш интеллектуальный ландшафт искажен, засорен, инфильтрован - как собственными аберрациями, так и умелой деятельностью нашего цивилизационного противника.
Последнее: нельзя ставить вопрос «едины ли мы». Ведь всегда будет «и да, и нет». Необходим императив «мы должны быть едины» и да, украинцы и белорусы неотъемлемая часть единого русского мира (об этом и война). «Должны» - это ответ. А дальше начинается именно та инженерия, о которой говорит Чадаев. Если мы хотим быть (как государство-цивилизация, как народ), то единство необходимо нам как воздух. И враг понимает это, стремясь разделить нас по любым границам. То есть удушить. Этим занимаются и либералы (осознанно), и националисты (менее осознанно), и формалисты от политической системы, не привыкшие думать в принципе.
Конечно, евразийство не последнее слово, но ответственная и лучшая из имеющихся подготовка территории для движения в правильном направлении. Именно поэтому на него столько нападок со всех сторон. Было, есть и будет. Отсюда же и его отталкивающие симулякры.

Физика и метафизика

Александр Гельевич в своей реакции на мой пост очень точно зафиксировал наше главное методологическое различие: «Чадаев мыслит как практик-администратор. Я мыслю как историк с учетом многовекового российского и зарубежного опыта».

Он совершенно прав в том, что концепт «государства-цивилизации» в чисто кабинетном прочтении может выглядеть зауженным, искусственно ограничивающим масштаб Русской Цивилизации рамками нынешних административных границ РФ. Для метафизика государство — лишь временная «форма», тогда как народ и его историческая миссия — непреходящее «содержание». Идея и Дух первичны, а государственные институты — лишь служебный инструмент.

Но моя позиция как «практика-администратора» исходит из другой, не менее жесткой онтологии. Да, идея — это мотор. Но даже самому мощному двигателю нужно шасси, трансмиссия и система управления, в первую очередь руль. Без них он будет просто красиво и громко реветь на стенде, не сдвинув машину с места.

Для меня государство — это не просто «форма». Это сложнейшая инженерная конструкция, удерживающая идентичность. В нашей истории Дух и Цивилизация действительно выживали после крушения государственности — и в 1917-м, и в 1991-м. Но какую цену за это выживание каждый раз платил конкретный живой народ? Цену миллионов жизней, разрухи, гражданских войн и потери колоссальных территорий.

Каждый раз, когда метафизика модных в моменте идеологий побеждала физику государственнности, и «содержание» разрывало государственную «форму» ради высоких смыслов, наступала катастрофа. Наша цивилизация выживала, но её тело оказывалось израненным и обескровленным.

Поэтому задача администратора и инженера сегодня — сделать так, чтобы форма не лопнула снова. Чтобы «трансмиссия» государственного аппарата выдержала колоссальный крутящий момент той исторической миссии, о которой говорит Дугин.

В эпоху когнитивных и сетевых войн «инженерия единства» — это не бездушная технократия. Это прикладная онтология. Когда мы в НПЦ «Ушкуйник» разрабатываем дроны и системы связи, учим операторов и отстраиваем логистику, мы занимаемся именно этим — собираем материальное тело государства-цивилизации. Ведь если у нас не будет устойчивой связи, работающей административной вертикали и "технологического суверенитета" (термин спорный и временный, но другой ещё не родили), то все наши разговоры о великой евразийской миссии останутся лишь текстами на экранах смартфонов.

Причем смартфонов импортного производства.

Язык, о котором я пишу — это тоже элемент инженерии. Особенно в эру "больших языковых моделей". Это не просто средство общения, а несущий каркас нашей политии. И этот каркас должен быть технологически защищен от внешнего взлома и деконструкции.

Когда мы рассуждаем о народной культуре и «национальном характере», то чаще всего, сами того не замечая, апеллируем к культуре сельской, негородской. Город по своей природе лакирован универсализмом. Это верно для любой эпохи и любой цивилизации: город полирует, приглушает и в конечном счете стирает выраженную этноидентичность.

Город — это полиэтническая среда совместного обитания со множеством «чужих», с которыми приходится договариваться и уживаться. От древнего Вавилона до современных мегаполисов город — это всегда полис, то есть пространство универсальных правил, стирающих локальные различия.

Поэтому корни любого народного духа исторически ищутся в негородском укладе — укладе, максимально привязанном к земле, ландшафту, климату и аграрному циклу. Именно в ходе приспособления к конкретной географии рождаются традиционные практики хозяйствования, которые затем определяют психологию и характер этноса.

Классический пример — русская модель управления. Многие исследователи справедливо выводят ключевые черты нашего национального характера из многовекового аграрного цикла. В условиях северных широт у нас исторически был крайне короткий активный сельскохозяйственный сезон (страда) и долгая, холодная зима. Отсюда выработался уникальный ритм: чередование яростных авралов, когда люди работают на пределе человеческих возможностей (сверхпереработка во время страды), с длительными периодами вынужденного зимнего бездействия (то самое «лежание на печи»). Этот маятник «аврал — затишье» стал нашей базовой культурной и управленческой матрицей.

Или посмотрим на горные народы. В горах пахотной земли критически мало, земледелие почти невозможно, а скотоводство ограничено узкими пастбищами. Небольшие популяции оказываются заперты в ущельях и разделены хребтами. Поскольку коммуникация между ними затруднена (аул — гора — аул), на относительно небольшом пространстве формируется колоссальное разнообразие микроэтносов со своими уникальными языками и укладами. Наш Кавказ, особенно Дагестан — ярчайшая иллюстрация этого правила географического этногенеза.

Из этого этнологического наблюдения следует фундаментальный вывод. Город — это зона затухания идентичности. И чтобы городская цивилизация не превращалась в безликий плавильный котел, её идентичность необходимо постоянно возобновлять в новых поколениях, периодически "выходя из города".

Это опять же к теме моих "Шагов Авраама".

Язык почвы: культ хлеба и война как страда

Продолжая разговор о народогенезе и его географических корнях, важно посмотреть, как именно язык фиксирует наш опыт бытования на земле. Язык — это архив народной онтологии, где веками откладываются следы приспособления человека к ландшафту.

Возьмем, к примеру, русский «культ хлеба». Наш язык буквально пропитан хлебными метафорами, которые определяют наше отношение к жизни и труду. «Зарабатывать на хлеб» — универсальное описание любой работы. «Нахлебник» — паразит, живущий за чужой счет. «Хлеб даже с маслом» — маркер престижного потребления. Слово «хлеб» в русской языковой картине мира — это синоним самой жизни, её физической и сакральной основы. И это прямое следствие нашего аграрного, земледельческого прошлого.

Но ещё интереснее эта связь проявляется в экстремальных точках бытия этноса — например, в отношении к войне.

Константин Крылов в своё время глубоко проанализировал разницу между русским и европейским восприятием войны. Организованное насилие противоестественно для человека, поэтому любая культура вырабатывает ментальные механизмы абстрагирования, помогающие справляться с этим шоком.

Западная (в основе своей рыцарско-охотничья) традиция абстрагируется через расчеловечивание врага. Враг объявляется «дичью», «хищником» или «недочеловеком», охота на которого — доблесть и легитимный спорт.

У русских — как у глубоко аграрной культуры — ментальный механизм устроен принципиально иначе. Мы не расчеловечиваем врага, он остается для нас человеком. Но сама война в нашей языковой и культурной матрице кодируется не как охота, а как тяжелая, грязная, но жизненно необходимая работа — наподобие уборки урожая.

Отсюда наши ключевые военные идиомы: «ратный труд», «военная страда», «косить врага». Отношение к бою как к тяжелой крестьянской страде позволяет воевать без личной ненависти, видя в этом долг и суровую необходимость. Это не спорт и не охота, это «работа, которую нужно сделать».

Язык — великий медиум этногенеза. Он собирает, кодирует и передает сквозь поколения тот опыт, который народ накопил в своем непосредственном, физическом диалоге с почвой и климатом. В основе любого этноса лежит его негородская, "природная" форма бытия. Именно там куется та самая идентичность, которую мы сегодня пытаемся защитить и удержать.

В общем, всё это было к моей лекции на тему «единства народов/народного единства». Честно, переключение на эту тематику далось сейчас с некоторым трудом. Как в том мемасе: она — «опять он о своих бабах думает», он про всякую гаражную шнягу про ключ на 16 и турбонаддув. В моём случае — «как же они, гады, до Омска всё-таки долетели». Но. Русская война — это не только про то, как врага уконтрапупить, но едва ли не в первую очередь — как себя не потерять. И то и то важно.

Сегодня в 21:00 встречаемся в прямом эфире #ЧП вместе с Семёном Ураловым и Иваном Князевым.

Тема: Наш бензовоз вперёд летит.

Трансляции на наших каналах, YouTube, Rutube и ВК.

Начинаем уже через 10 минут. Трансляция будет здесь на канале, а также:
YouTube
RUTUBE
ВК
Выбирайте, где удобнее, и встречаемся в 21:00 по Мск

Чат трансляции для ваших вопросов и мыслей

Прямой эфир! На СоловьёвLive и ВестиFM — самая популярная утренняя программа в стране — «Полный контакт». Гости сегодня: Андрей Клинцевич, Алексей Бобровский, Алексей Чадаев, Вячеслав Фетисов. Смотрите в VK Видео, RuTube, Одноклассниках и MAX!