Фронт русской истории

Кому выгодно переписывать прошлое?
Кто определяет, как преподают историю в школе?

Вместе с программным директором РВИО Александрой Коновченко поговорили о реформе исторического образования, разных подходах в преподавании истории в странах СНГ и о том, какие современные исторические нарративы формируют наше настоящее и будущее.

Подкаст «Чистота понимания» — совместный проект с Семёном Ураловым о явлениях и событиях, с которыми мы сталкиваемся ежедневно и которые необходимо обсуждать. Модератор беседы – журналист Иван Князев.

Приятного просмотра!

vk | youtube | rutube
#Чистота_понимания | #чистотапонимания | #ЧП

Аудиоверсия подкаста «Чистота понимания».

Тема выпуска: Фронт русской истории.

Вместе с программным директором РВИО Александрой Коновченко поговорили о реформе исторического образования, разных подходах в преподавании истории в странах СНГ и о том, какие современные исторические нарративы формируют наше настоящее и будущее.

*В подкасте упоминаются: Коломойский И., Филатов Б. – внесены Росфинмониторингом в перечень террористов и экстремистов; Мартынов К. – внесён Росфинмониторингом в перечень террористов и экстремистов, включён в реестр иностранных агентов Минюста РФ; Ахметов Р. – признан членом экстремистского объединения, следует из данных Минюста РФ; УПА – формирование признано экстремистским и запрещено в РФ; «Радио Свобода» – включенная в реестр иностранных агентов Минюста РФ, нежелательная в РФ организация; Фонд «Открытое общество» (Фонд Сороса), «Фонд им. Стефана Батория» – признаны нежелательными организациями в РФ; деятельность корпорации Meta (соцсети Facebook и Instagram) запрещена в РФ, признана экстремистской

Видео • vk | youtube | rutube | telegram
#Чистота_понимания | #чистотапонимания | #ЧП

Как не проиграть войну дронов? Военное применение беспилотников кажется дешёвым только на уровне отдельного изделия. FPV, коптер или простой самолётный БПЛА могут стоить несоизмеримо меньше цели, которую поражают, и средств, которыми их приходится сбивать. Но на уровне системы всё наоборот: дроны резко удорожают войну для обеих сторон.

🔹 Атакующий покупает дешёвый входной билет: корпус, мотор, камеру, связь, боевую часть. Но затем начинаются операторская подготовка, разведка, ретрансляция, логистика, ремонт, аккумуляторы, наземные станции, потери, неудачные пуски, брак, модернизация и постоянная смена тактики.

🔹 Обороняющийся платит ещё больше. Ему нужен непрерывный контур: обнаружение, подтверждение, связь, дежурные смены, РЭБ, оптика, тепловизоры, радары, мобильные группы, боеприпасы, обучение, резервирование, учения, разбор ложных тревог, ситуационные центры и взаимодействие с ПВО. Дешёвая цель заставляет строить дорогую среду противодействия. И всё это происходит симметрично.

Так раскручивается спираль экономики войны. Проблема не в том, что дрон невозможно сбить, проблема в том, что его часто слишком дорого сбивать. Можно технически выигрывать каждый отдельный перехват и экономически проигрывать войну. Дорогая ракета против дешёвого FPV-самолёта - плохая математика. Но и дрон-перехватчик без системного контура обнаружения, классификации и наведения - не работает.

Поэтому главный вопрос теперь не просто "чем сбить?", а "какой ценой сорвать задачу противника?". Массовую дешёвую угрозу нельзя отражать массовым дорогим перехватом. Нужно переносить борьбу с уничтожения аппарата на срыв его функции (в идеале - функции его операторов). Реальный ответ - эшелонированная экономика обороны: сначала самые дешёвые достаточные меры, затем более дорогие, и только в крайнем случае - самые технически сложные и дорогие средства. Но действовать надо решительно, системно и не откладывая.

Победит не тот, кто сможет сбить больше дронов. Победит тот, кто сумеет сделать каждый следующий удар противника всё менее эффективным и всё более дорогим, а собственную оборону - всё более дешёвой, массовой и автоматизированной. Именно за это сегодня идёт настоящая технологическая гонка.

@rogozin_alexey

Провёл три дня на Сахалине, дронопорт «Пушистый» – большой форум специалистов по беспилотию, гражданскому и специальному. Был модератором пленарной сессии с участием губернатора Лимаренко и представителей федеральных властей – МИД, Минпромторг, Минвосток, Глонасс, Зала, Сибер (Ростех), Опора, НТИ.

Кроме того, провёл там же отдельную секцию, посвящённую системам антидронной защиты. Хороший, компетентный разговор профессионалов. Удалось уйти от марафона презентаций вундервафель к предметному разговору о проблематике интеграции различных решений в единый контур.

Также принял участие в практической демонстрации, организованной в рамках форума: радары, перехватчики, МОГи, отражение атаки с моря (БЭКи и беспилотники самолётного типа).

Хочу поделиться с каналом несколькими соображениями, возникшими по итогам увиденного и обсуждённого.

1. Сейчас нужен резкий качественный рост понимания основных принципов дроновойны и моделей угроз у тех, кто пытается в различных местах кто во что горазд организовывать системы объектовой защиты. В первую очередь это касается даже не тех, кто занимается защитой объектов как таковых (их тоже, но во вторую очередь). В первую – это важно для региональных команд, которые под руководством губернаторов и региональных штабов занимаются интеграцией объектовых и зональных систем защиты. Честно говоря, хоть лекторий открывай в духе Ликбеза им.тов.Луначарского.

2. Никакой объект сам по себе невозможно защитить «абсолютно». Любая объектовая защита имеет пределы прочности и может быть перегружена по принципу «DDOS-атаки». В этом смысле любая объектовая защита, все её эшелоны – это один большой «последний рубеж», уничтожающий то, что сумело прорваться сквозь зональную защиту, которая должна сносить с неба бОльшую часть целей.

3. В проектировании модели защиты необходимо всё время удерживать в мышлении цепочку «обнаружение – идентификация – сопровождение – наведение – поражение – работа с последствиями на земле». КАЖДОЕ звено этой цепочки – это набор отдельных технологий, но важно добиться их синергии.

4. Про обнаружение. Тут основной принцип – мультисенсорность. Ставка только на РЛС – ошибка, РЛС-ки имеют свои ограничения: не перекрывают низины, не всегда их легко синхронизировать друг с другом, а главное – их хорошо видно и они сами цель, причём дорогая и жирная. Нужно развивать в дополнение к ним пассивные системы, в первую очередь акустические.

5. Идентификация. О ней говорят прискорбно мало. А это ключевой момент, позволяющий радикально снизить цену поражения (о чём писал Алексей Рогозин). Потому что если ты, например, успел вовремя отличить винтомоторный пердолёт, летящий на 160-180 кмч, от более быстрого реактивного, ты смог на первый натравить перехватчики, а для второго приберечь дефицитную ракету «Панциря».

6. МОГи на дальних рубежах нужны не столько для того, чтобы сбивать (хотя хорошо если получается), сколько для того, чтобы отогнать дроны с нижних траекторий на километр-полтора в высоту, где их лучше видно РЛС-ками и они удобнее как мишень для ПВО.

7. Вся «объектовая» стрелковка, турели, пулемёты и т.д., располагаемые непосредственно на защищаемых объектах – это «средство последней надежды», и только так их и надо понимать. То же про Панцири. Последний рубеж обороны никогда не должен быть единственным.

8. Дрон-перехватчик – это по сути «воздушная мина» с ограниченным радиусом действия. Он тем эффективнее, чем лучше интегрирован с системами обнаружения-идентификации-сопровождения: есть сигнал, что цель в зоне досягаемости – есть команда на запуск, а он уже стоит в дронопорте или катапульте полностью боеготовый.

9. Кинетика лучше для фронта (легче и значит дальнобойнее), перехватчики с БЧ – для тыла (больше шансов разрушения цели в воздухе и, следовательно, минимизации потерь на земле).

10. Хватит онанировать на «идеальный перехватчик». Наплодим дорогой немасштабируемой фигни. Нужно, наоборот, много неидеальных. Если шанс перехвата 30%, в каждую цель их должно лететь пять-шесть. Даже в этом случае «цена сбития» приемлема.

11. Работу перехватчика надо чётко разделить на три стадии. 1 – ориентирование: взлететь, увидеть цель, взять её бортовым АУЦ. 2 – приближение: с помощью АУЦ оказаться рядом с целью. 3 – донаведение: не промазать на последних десятках метров, для этого нужна уже не оптика, а как у комара – лететь на тепло (на шум, на эм-излучение, короче, на любой объективный физический след объекта). Каждая стадия – свой пакет технологий: на первой ключевое интеграция с внешними системами обнаружения-сопровождение, на второй – корректная работа АУЦ, на третьей – автономное управление дроном на скорости по взятому маяку.

12. Чем лучше связь между перехватчиком и землёй, между перехватчиком и другими не-одноразовыми дронами (разгонщиками, подсветчиками, наводчиками), тем дешевле может быть конечное одноразовое ударное устройство. Главное, что от него требуется – знать в каждый момент свою координату и координату цели, и быть способным на скорости совместить эти две траектории. Поэтому наилучший перехватчик – это очень маневренный передатчик-приемник-сенсор без лишней фигни на борту. В идеале даже без камеры (она на другом устройстве), только связь, быстрый контроллер, хорошие движки, аэродинамика и энерговооружённость. Пуля (ракета), умеющая управлять (или делегировать управление) своей траекторией и «понимающая» в каждый момент, куда ей лететь. Чем быстрее и надёжнее её связь с внешним миром – тем дешевле она сама.

13. Кожаного надо помаленьку убирать из всех время-чувствительных этапов процесса; для требуемых скоростей он уже слишком медленный. ИИ на нынешней стадии развития вполне справляется и с обнаружением, и с идентификацией, и с сопровождением, и с наведением, и с управлением конечным устройством перехвата. На человеке надо оставлять только наблюдение и контроль за качеством автоматической работы систем.

14. Главное – не лениться всё время атаковать самих себя, и в виртуальном моделировании, и в реальном полигонном режиме, оттачивая сценарии и технологии противодействия. Нужны не только интеграторы защитных систем, но и «белые хакеры», организующие их стресс-тестирование в режиме, приближенном к реальному. Мы должны наперегонки с противником сами себе строить модели атаки себя же, и тогда будем готовы не только к актуальным угрозам, но и к угрозам следующего шага.

15. И помнить основное правило дроновойны: лучшее средство борьбы с дроном – это другой дрон: быстрее, легче, точнее и дешевле. Лучшее средство борьбы с роем – это другой рой. Лучшее средство борьбы с сетью – это другая сеть.

Полезное с приятным: вот и на таком довелось полетать. Даже, не побоюсь этого слова, Хоккайдо видел с воздуха.

Да, и ещё к этому. Мобильными должны быть не только огневые группы. Мобильной дб ВСЯ система защиты, включая, по возможности, малые РЛС и штабы.

Ситуация с Омским НПЗ заставляет поднять неудобный вопрос о "транзитёрах" — регионах, где местные антидронщики руководствуются объектовым принципом защиты: не по нам летит — и пусть летит себе дальше, главное, что не мы в новостях и не наши объекты.

Да, вы удивитесь, такой подход имеет место, и не так уж редко. Я даже процитирую одного руководителя крупного предприятия, напрямую спросившего меня на совещании об оснащении МОГов: а как мы вообще поймём, что летит именно в наш объект?

В ответ на мои круглые глаза он сказал: ну, у нас же мандат оборонять именно своё, если мы потратим БК за периметром своего объекта, с нас же спросит руководство — на каком основании?

А главное, и действительно ведь спросит. Учёт и контроль — наше всё.

Отсюда вывод. Земля у нас может и частная, но небо общее. Кто этого не понял, уже может попрощаться с добром, которое он считает "своим". Дроновойна — это ещё и про то, что капитализм в постсоветском стиле больше не работает. И вовсе не из-за коммунистического реванша. А просто из-за того, что вот так провернулось колесо технологий безопасности.

Запомним ещё одно правило дроновойны. Берег обычно обороняют от угрозы с моря. Небо — это море вверх. Соответственно, вся поверхность теперь берег. А дальше читайте классиков британской политэкономической мысли с хрестоматийным примером про то, чьи маяки.

Скажу жёстче. Формирующаяся у нас модель, где противодронная защита это задача армейского ПВО плюс губернаторов — как раз и показала на Омске свою несостоятельность.

У армии просто нет людей для организации зональной защиты, а армейская ПВО это даже не род войск (как было раньше), а часть ВКС, причём пятым колесом в телеге.

А у губернаторов недостаточно ни полномочий, ни компетенций, ни опять же кадров: они собирают штабы, раздают указания, а потом оказывается, что их просто некому выполнять.

Поэтому — повторю ещё раз как delenda Carthago: нужна единая федеральная гражданская система контроля малого неба. И для прикрытия от атак (сейчас), и для построения инфраструктуры беспилотной логистики в не таком уж и далёком будущем.

Передайте государю, чтоб ружья кирпичом не.

Медитирую над фразой Штиллермана (fp, те самые дроны, долетевшие до Омска) - кстати, выпускника МФТИ — о том, что они "более недели" проектировали траекторию полёта в Омск.

Это что означает?

Что противник неплохо осведомлён о расположении наших позиционных районов ПВО и знает также, что они статичны, их не меняют и не двигают. И можно смело неделю рисовать траектории пролёта и моделировать сценарии, пребывая в уверенности, что у противника (т.е.у нас) за это время всё примерно где стояло, там и стоять будет. А также, что противник (то есть мы) никаких дополнительных мер по прикрытию крупнейшего из оставшихся в строю НПЗ предпринимать не будет даже с учётом топливного кризиса.

Завидное неуважение, но, увы, оправдавшее себя.

Если разбирать саму атаку, то там видно, что основная тяжесть перехвата легла на авиацию, объектовые МОГи фактически своего вклада не внесли. А авиация попросту перестала применять свои средства поражения после того, как дроны полетели непосредственно над жилыми кварталами — и это тоже можно понять. Картинка с СУ-57, лупящего ракетами по своему же городу-миллионнику — такое себе. При этом они довольно много сбили на подлёте, но не всё. Проще говоря, не было нормального эшелонирования защиты.

И это ставит перед нами трудный моральный выбор. Вот представим, что в Омске на среднем рубеже работали бы команды с перехватчиками, ну пусть теми же Ёлками. БЧ, как мы знаем, применять нельзя, работали бы кинетикой. И вот дрон с несколькими десятками кг бч, сбитый такой ёлкой, целёхоньким падает на многоэтажку и взрывается там. С массой жертв среди гражданских.

Но зато до НПЗ ни один бы не долетел.

А сегодня, напомню, в Омске никто не убит и не ранен.

Вот как было более правильно поступить штабу обороны? Вопрос к чату.

Об «имперской сборке», «единстве народов» и онтологии языка

Отвлекаясь на пару часов от сегодняшней текущей дроновой рутины, выбрался на одну интеллектуальную площадку, где меня попросили высказаться по вечнозеленой официальной гос-теме — «единство народов».

Тема эта в нашем политическом пространстве — традиционно горячая и противоречивая. Сама лексика («многонациональность», «дружба народов») у многих вызывает стойкую аллергию. У правых и националистов — по понятным причинам (миграционный кризис, ощущение ущемленности прав русского большинства), а у интеллектуалов — из-за очевидной фальши казенного дискурса.

Наш сегодняшний официальный нарратив («многонациональный российский народ») — это прямой наследник старой советской пропагандистской модели про «многонациональный советский народ». И этот «дружбонародный» мейнстрим с его хороводами, национальными костюмами и фестивалями плова сегодня превратился в то, что философы называют «пустым означающим». В эпоху жестких когнитивных и сетевых войн пытаться склеить цивилизационное единство сентиментальной романтикой — это не просто наивно, это безответственно. Нужна суровая онтология — понимание внутренних механизмов, которые удерживают вместе сложнейшую геопространственную конструкцию под названием Россия.

Попробуем зайти на эту тему с позиции моей дипломной специальности — теории и истории культуры. И оттолкнемся от языка.

В старом русском языке слова «язык» и «народ» были синонимами. Помните классическое «нашествие двунадесяти языков»? В русской культуре мы исторически понимаем народы именно через языки: есть отдельный язык — значит, есть отдельный народ.

И здесь мы сразу натыкаемся на фундаментальный разрыв: а где проходит граница? Диалект — это всё-таки отдельный народ или часть одного большого?

Наш текущий русско-украинский спор во многом именно об этом. В зависимости от оптики, украинский воспринимается либо как диалект русского, либо как абсолютно самостоятельный язык, развивавшийся своими путями из общего древнерусского корня. На этом втором тезисе построена вся гуманитарная рамка украинской пропаганды: доказать, что нет никакого «единого большого русского народа» (как любят говорить в Москве: Россия, Украина, Белоруссия), а есть три принципиально разных народа с разной языковой историей. В центре этой геополитической схватки — именно язык.

Но если язык разделяет, то что тогда соединяет?Здесь мы переходим от лингвистики к государственности. Историческая разделённость для нас — это норма, а не исключение. Домонгольская Русь — эпоха удельных княжеств. После монголов — раскол между Москвой и Великим княжеством Литовским. Период относительного единства в одних границах — это всего около двух веков, от Екатерины II до Горбачева.

Из этого следует важнейший методологический сдвиг: единое государство — это не данность, а исторически выстраданная необходимость, оплаченная поколениями конфликтов и расколов. Нельзя спрашивать «почему мы едины», будто единство — это автоматическое исходное состояние. Нужно спрашивать: каким трудом и какой ценой это единство каждый раз собиралось заново? Логика в духе «я русский, но не россиянин» (отказ от единого большого государства в пользу «чисто русских княжеств») — это скрытое приглашение к вечной междоусобной войне.

Государство-цивилизация — это не просто территория или аппарат насилия. Это машина по воспроизводству определенного типа личности и отношений между людьми (антропотипа). Не идентичность рождает государство, а государство удерживает идентичность. Русский (и шире — любой другой народ России) нуждается в устойчивой государственности, чтобы просто оставаться собой.

И это делает единство чистой воды инженерной задачей. Имперская сборка собирается из разнородных частей, как сложное техническое изделие. Она требует оркестрации и синхронизации разных контуров: административного, военного, культурного и — что критически важно — информационно-медийного. То, каким языком мы говорим о единстве (дискурс), либо укрепляет конструкцию, либо разбирает её на части. Слово здесь — часть инженерии, а не просто комментарий к ней.

Философия идентичности без инженерии её удержания — это утопия. А чисто технократическое управление без смыслов и понимания антропотипа — это хождение вслепую.

Поэтому в фокусе внимания сегодня именно язык. Как лингвистический фундамент народа, и как дискурс, на котором мы собираем наше единство. Главный вопрос сейчас не в том, «едины ли мы» (это состояние нельзя зафиксировать раз и навсегда), а в том, умеем ли мы прямо сейчас — философски и технологически — собирать то единство, которое досталось нам ценой веков разделённости?

Это и есть наша главная интеллектуальная и практическая задача.

И о комплексной системе защиты от дроновых и ракетных атак
 
Камрад Чадаев затронул важную тему – мы подошли к этапу, когда заниматься защитой объектов по старинке, просто закупая «железо» и расставляя его по периметру, уже преступно. Нужен настоящий интеллектуальный суверенитет. Региональные штабы должны перестать играть в ПВО, имитируя бурную деятельность. Представьте себе обязательный цифровой полигон, где любого чиновника или интегратора жёстко тестируют на адекватность предлагаемых решений ещё до того, как он начнёт тратить бюджет и подставлять людей. Без этой базовой «дроновой грамотности» мы обречены строить бутафорию.
 
Первое, с чем нужно смириться идейно, и о чем я многократно писал, что абсолютной защиты объектов на нынешнем техническом этапе не существует. Постройка непроницаемого купола – опасная утопия. Объектовая защита на деле должна стать умным распределённым фильтром-шредером. Её задача – не героически отразить всё, а математически снизить вероятность прорыва, переваривая массированные DDoS-атаки дронов без истерики и разрушения системы. А для этого нам нужно отказаться от линейной цепочки «обнаружил-сбил» и строить так называемую сеть поражения. Если одно звено выпало, цель автоматически передаётся другому сенсору. Устойчивость рождается не из идеальных алгоритмов, а из тотальной избыточности.
 
Основа этой устойчивости – сенсорное поле. Ставить во главу угла одни лишь радары – значит выставлять яркие фонари, которые противник видит за сотню километров и целенаправленно уничтожает. Настоящая революция заключается в пассивной разведке по физическим следам: акустический портрет винта, тепловой след, вибрация. Акустическая триангуляция в идеале должна определять тип двигателя быстрее, чем человек моргнёт. И здесь мы упираемся в тему идентификации как оружия. Нельзя просто видеть «цель», нужно за доли секунды отличать дешёвую обманку от «Бабы-Яги» и наводить на них соразмерное средство.
 
Это не просто «свой-чужой», а настоящая экономическая селекция угроз: копеечными FPV-перехватчиками сбивать дорогие разведчики, а дефицитные ракеты «Панциря» оставлять на самый крайний случай. Кстати, о «Панцирях» и пулемётах на крышах. Иллюзия, что они защищают объект, губительна. Это даже не последний рубеж, а шлюз утилизации того, что чудом просочилось сквозь зональную защиту. Если вы работаете именно этим рубежом как единственным – объект уже потерян.
 
Что же такое тогда эффективный перехватчик в этой сети? Это вовсе не многофункциональный дрон с дорогой камерой. Это, по сути, дешёвый управляемый боеприпас, инструмент доставки финального действия. Его сила не в бортовом интеллекте, а в качестве связи с землёй и другими наводчиками. Мы делим его работу на три простые стадии: ориентирование по внешней указке, грубое сближение с помощью простого автопилота, и финальный захват – когда он, как комар, летит непосредственно на тепло, шум или электромагнитный импульс мотора врага.
 
Если шанс перехвата у такого аппарата 30%, не нужно перфекционировать, пытаясь довести его до идеала. Нужно просто отправить пять или шесть таких на одну цель. Ставка на мусорную стаю, на плотность помех и дешевизну, а не на ювелирное поражение – вот что ломает экономику воздушного нападения.
 
И конечно, в этом быстром контуре человеку больше нет места. Оставлять живого оператора в петле управления – значит проиграть ещё до начала боя. Искусственный интеллект уже сейчас справляется с наведением и принятием решений на порядок быстрее. Задача человека – стать надзирателем, этическим контролёром, а не пилотом-стрелком. А главный принцип непрерывного совершенствования – перестать ждать хода врага и начать атаковать самих себя.
 
Нужна встроенная «красная команда», которая каждый день устраивает системе стресс-тест и придумывает угрозы завтрашнего дня. Тогда мы, возможно, успеем раньше. Ведь в этой новой реальности правило простое и бескомпромиссное: дроны бьют только дронов, рой давит рой, а сеть душит сеть. И выигрывает тот, чья система замкнулась и приняла решение на поражение на секунду-другую раньше.

МАХач Баранчика читать тут

Это все правильно. Но при этом стоит вспомнить об идеологии евразийства, основанной как раз великим русским лингвистом Н.С. Трубецким и великим русским филологом Романом Якобсоном. Они говорили и о евразийском языковом союзе. Они же (евразийцы) систематизировали отношение народа и государства (Н.Н.Алексеев). Они же первыми обратились к геополитике (Савицкий). Они же первыми (и единственными) в русской философии открыли традиционализм.
Объявлять год единства народов России, опираясь вместо евразийства на либеральную токсичную теорию гражданской нации (Тишкова и компании) - вот что безответственно. Это чистый идеологический саботаж. Националисты как русские, так и антирусские, подливают масла в огонь, атакуя евразийство. Кураторы с Запада знают, что они делают, наивные националисты едва ли понимают, в какой игре участвуют. Либерал-тишковцы, думаю, не строят иллюзий в отношении того, кому служат. Все это печально.
Сейчас самое время всерьез обратиться к идейному арсеналу русского евразийства, сосредоточиться на этносоциологии (систематизация понятий этнос-народ-нация-гражданское общество-пост общество), на соотношении народа и государства. Но наш интеллектуальный ландшафт искажен, засорен, инфильтрован - как собственными аберрациями, так и умелой деятельностью нашего цивилизационного противника.
Последнее: нельзя ставить вопрос «едины ли мы». Ведь всегда будет «и да, и нет». Необходим императив «мы должны быть едины» и да, украинцы и белорусы неотъемлемая часть единого русского мира (об этом и война). «Должны» - это ответ. А дальше начинается именно та инженерия, о которой говорит Чадаев. Если мы хотим быть (как государство-цивилизация, как народ), то единство необходимо нам как воздух. И враг понимает это, стремясь разделить нас по любым границам. То есть удушить. Этим занимаются и либералы (осознанно), и националисты (менее осознанно), и формалисты от политической системы, не привыкшие думать в принципе.
Конечно, евразийство не последнее слово, но ответственная и лучшая из имеющихся подготовка территории для движения в правильном направлении. Именно поэтому на него столько нападок со всех сторон. Было, есть и будет. Отсюда же и его отталкивающие симулякры.

Физика и метафизика

Александр Гельевич в своей реакции на мой пост очень точно зафиксировал наше главное методологическое различие: «Чадаев мыслит как практик-администратор. Я мыслю как историк с учетом многовекового российского и зарубежного опыта».

Он совершенно прав в том, что концепт «государства-цивилизации» в чисто кабинетном прочтении может выглядеть зауженным, искусственно ограничивающим масштаб Русской Цивилизации рамками нынешних административных границ РФ. Для метафизика государство — лишь временная «форма», тогда как народ и его историческая миссия — непреходящее «содержание». Идея и Дух первичны, а государственные институты — лишь служебный инструмент.

Но моя позиция как «практика-администратора» исходит из другой, не менее жесткой онтологии. Да, идея — это мотор. Но даже самому мощному двигателю нужно шасси, трансмиссия и система управления, в первую очередь руль. Без них он будет просто красиво и громко реветь на стенде, не сдвинув машину с места.

Для меня государство — это не просто «форма». Это сложнейшая инженерная конструкция, удерживающая идентичность. В нашей истории Дух и Цивилизация действительно выживали после крушения государственности — и в 1917-м, и в 1991-м. Но какую цену за это выживание каждый раз платил конкретный живой народ? Цену миллионов жизней, разрухи, гражданских войн и потери колоссальных территорий.

Каждый раз, когда метафизика модных в моменте идеологий побеждала физику государственнности, и «содержание» разрывало государственную «форму» ради высоких смыслов, наступала катастрофа. Наша цивилизация выживала, но её тело оказывалось израненным и обескровленным.

Поэтому задача администратора и инженера сегодня — сделать так, чтобы форма не лопнула снова. Чтобы «трансмиссия» государственного аппарата выдержала колоссальный крутящий момент той исторической миссии, о которой говорит Дугин.

В эпоху когнитивных и сетевых войн «инженерия единства» — это не бездушная технократия. Это прикладная онтология. Когда мы в НПЦ «Ушкуйник» разрабатываем дроны и системы связи, учим операторов и отстраиваем логистику, мы занимаемся именно этим — собираем материальное тело государства-цивилизации. Ведь если у нас не будет устойчивой связи, работающей административной вертикали и "технологического суверенитета" (термин спорный и временный, но другой ещё не родили), то все наши разговоры о великой евразийской миссии останутся лишь текстами на экранах смартфонов.

Причем смартфонов импортного производства.

Язык, о котором я пишу — это тоже элемент инженерии. Особенно в эру "больших языковых моделей". Это не просто средство общения, а несущий каркас нашей политии. И этот каркас должен быть технологически защищен от внешнего взлома и деконструкции.

Когда мы рассуждаем о народной культуре и «национальном характере», то чаще всего, сами того не замечая, апеллируем к культуре сельской, негородской. Город по своей природе лакирован универсализмом. Это верно для любой эпохи и любой цивилизации: город полирует, приглушает и в конечном счете стирает выраженную этноидентичность.

Город — это полиэтническая среда совместного обитания со множеством «чужих», с которыми приходится договариваться и уживаться. От древнего Вавилона до современных мегаполисов город — это всегда полис, то есть пространство универсальных правил, стирающих локальные различия.

Поэтому корни любого народного духа исторически ищутся в негородском укладе — укладе, максимально привязанном к земле, ландшафту, климату и аграрному циклу. Именно в ходе приспособления к конкретной географии рождаются традиционные практики хозяйствования, которые затем определяют психологию и характер этноса.

Классический пример — русская модель управления. Многие исследователи справедливо выводят ключевые черты нашего национального характера из многовекового аграрного цикла. В условиях северных широт у нас исторически был крайне короткий активный сельскохозяйственный сезон (страда) и долгая, холодная зима. Отсюда выработался уникальный ритм: чередование яростных авралов, когда люди работают на пределе человеческих возможностей (сверхпереработка во время страды), с длительными периодами вынужденного зимнего бездействия (то самое «лежание на печи»). Этот маятник «аврал — затишье» стал нашей базовой культурной и управленческой матрицей.

Или посмотрим на горные народы. В горах пахотной земли критически мало, земледелие почти невозможно, а скотоводство ограничено узкими пастбищами. Небольшие популяции оказываются заперты в ущельях и разделены хребтами. Поскольку коммуникация между ними затруднена (аул — гора — аул), на относительно небольшом пространстве формируется колоссальное разнообразие микроэтносов со своими уникальными языками и укладами. Наш Кавказ, особенно Дагестан — ярчайшая иллюстрация этого правила географического этногенеза.

Из этого этнологического наблюдения следует фундаментальный вывод. Город — это зона затухания идентичности. И чтобы городская цивилизация не превращалась в безликий плавильный котел, её идентичность необходимо постоянно возобновлять в новых поколениях, периодически "выходя из города".

Это опять же к теме моих "Шагов Авраама".

Язык почвы: культ хлеба и война как страда

Продолжая разговор о народогенезе и его географических корнях, важно посмотреть, как именно язык фиксирует наш опыт бытования на земле. Язык — это архив народной онтологии, где веками откладываются следы приспособления человека к ландшафту.

Возьмем, к примеру, русский «культ хлеба». Наш язык буквально пропитан хлебными метафорами, которые определяют наше отношение к жизни и труду. «Зарабатывать на хлеб» — универсальное описание любой работы. «Нахлебник» — паразит, живущий за чужой счет. «Хлеб даже с маслом» — маркер престижного потребления. Слово «хлеб» в русской языковой картине мира — это синоним самой жизни, её физической и сакральной основы. И это прямое следствие нашего аграрного, земледельческого прошлого.

Но ещё интереснее эта связь проявляется в экстремальных точках бытия этноса — например, в отношении к войне.

Константин Крылов в своё время глубоко проанализировал разницу между русским и европейским восприятием войны. Организованное насилие противоестественно для человека, поэтому любая культура вырабатывает ментальные механизмы абстрагирования, помогающие справляться с этим шоком.

Западная (в основе своей рыцарско-охотничья) традиция абстрагируется через расчеловечивание врага. Враг объявляется «дичью», «хищником» или «недочеловеком», охота на которого — доблесть и легитимный спорт.

У русских — как у глубоко аграрной культуры — ментальный механизм устроен принципиально иначе. Мы не расчеловечиваем врага, он остается для нас человеком. Но сама война в нашей языковой и культурной матрице кодируется не как охота, а как тяжелая, грязная, но жизненно необходимая работа — наподобие уборки урожая.

Отсюда наши ключевые военные идиомы: «ратный труд», «военная страда», «косить врага». Отношение к бою как к тяжелой крестьянской страде позволяет воевать без личной ненависти, видя в этом долг и суровую необходимость. Это не спорт и не охота, это «работа, которую нужно сделать».

Язык — великий медиум этногенеза. Он собирает, кодирует и передает сквозь поколения тот опыт, который народ накопил в своем непосредственном, физическом диалоге с почвой и климатом. В основе любого этноса лежит его негородская, "природная" форма бытия. Именно там куется та самая идентичность, которую мы сегодня пытаемся защитить и удержать.

В общем, всё это было к моей лекции на тему «единства народов/народного единства». Честно, переключение на эту тематику далось сейчас с некоторым трудом. Как в том мемасе: она — «опять он о своих бабах думает», он про всякую гаражную шнягу про ключ на 16 и турбонаддув. В моём случае — «как же они, гады, до Омска всё-таки долетели». Но. Русская война — это не только про то, как врага уконтрапупить, но едва ли не в первую очередь — как себя не потерять. И то и то важно.

Сегодня в 21:00 встречаемся в прямом эфире #ЧП вместе с Семёном Ураловым и Иваном Князевым.

Тема: Наш бензовоз вперёд летит.

Трансляции на наших каналах, YouTube, Rutube и ВК.

Начинаем уже через 10 минут. Трансляция будет здесь на канале, а также:
YouTube
RUTUBE
ВК
Выбирайте, где удобнее, и встречаемся в 21:00 по Мск