1. Каждая случайная вещь имеет объяснение.

2. Объяснение любой случайной вещи заключается в какой-то другой вещи.

3. Всякое множество случайных вещей само является случайной вещью.

4. Плерома - это множество всех случайных вещей.

5. Плерома - это случайная вещь.

6. Плерома имеет объяснение.

7. Объяснение любого множества вещей не является членом этого множества.

8. Объяснение плеромы не является частью плеромы.

9. Если что-то не является частью плеромы, то оно не является случайным.

10. Объяснение плеромы не случайно.

11. Если нечто не случайно, то оно необходимо.

12. Объяснение плеромы есть некоторое Необходимое Сущее.

Итак, знание, добываемое внешней ученостью, не только не подобно, но и противоположно истинному и духовному, хотя некоторые и сами, видно заблудившись в погоне за ней и пытаясь смутить учеников, рассуждают здесь как бы об одном и том же знании, объявляя его целью созерцания. Приоткрою тебе чудовищную глубину лукавства внешних философов. Лукавый и те, кто научился от него лукаво мудрствовать, украли одну нашу полезнейшую заповедь и выставляют ее как некую лукавую приманку благодаря сходству выражений «Внемли себе» и «Знай самого себя». Но если разберешь, каков для них смысл этой заповеди, обнаружишь пучину злоучения: исповедуя переселение душ, они считают, что человек достигнет самопознания и исполнит эту заповедь в том случае, если узнает, с каким телом был связан прежде, где жил, что делал и чему учился; разузнает же он это, покорно отдавшись коварным нашептываниям злого духа.

Платон прекрасно осознает, что его политические инновации книги V большинству людей покажутся монструозными, породят «волны» насмешек и отвращения. Эти две эмоции дополняют друг друга: бессильный монстр смешон, имеющий власть — отвратителен. В афинской демократии V–IV вв. до н. э. идеи маргиналов — вроде Сократа или Платона — пока еще сталкиваются с насмешкой комедиографов, но с высоты исторического опыта тирании тоталитарных режимов XX в. «военный коммунизм» платоновских стражей вызывает «шок и отвращение» (Аннас).

Платон упрямо, хотя и не без колебаний, озвучивает свои радикальные идеи. Вряд ли речь идет только о стремлении ответить на насмешки комедиографов своей эпохи; интереснее предположить, что автор «Государства» рассчитывал не только на встречный смех, но и на отвращение некоторой части публики. Еще интереснее усмотреть в авторском замысле не стремление к провокации любой ценой, но метод политического мышления. Платон комбинирует политию из несоизмеримых форм жизни. Но несоизмеримость предполагает монструозность — большое или малое, выходящее за пределы привычного.

Монструозность вызывает отторжение. Эдип, мудрейший из людей, превратившись в монстра, изгоняется из полиса — такова мораль, которой учит трагедия Софокла. Аномалия окружена насмешкой либо отвращением. Эти две эмоции маркируют её интенсивные пределы так же, как права, законы и договоры разграничивают экстенсивные сегменты внутри политической репрезентации. Насмешка–отвращение — «двусторонняя» линия разделения, эмоциональная интерпретация которой определяется асимметричными отношениями превосходства или подчинения. Вдоль этой линии естественным образом расслаиваются психологические способности, полисные «стаи», этносы, гетерономные образы жизни и линии ускользания.

Гомер называет мудрого Одиссея многообразным потому, что тот умел общаться с людьми многоразличным образом. Так и Пифагор, говорят, когда его попросили выступить с речью перед детьми, произнес перед ними речь детскую, перед женщинами — речь, подходящую для женщин, перед правителями — правительственную, и перед эфебами — эфебическую.

В скептицизме сознание на опыте узнаёт себя поистине как сознание, противоречивое внутри себя самого; из этого опыта проистекает новая формула, сочетающая обе мысли, которые скептицизм удерживает непримирёнными. Безмыслие скептицизма относительно себя самого должно исчезнуть, потому что сознание есть на деле одно сознание, в котором имеются оба эти модуса. Эта новая форма есть поэтому такая форма, которая для себя есть двойное сознание себя: с одной стороны — как сознания освобождающегося, неизменного и себе самому равного, с другой — как сознания путающегося и извращающего себя, а равно и сознание этого своего противоречия.

В стоицизме самосознание есть простая свобода самого себя; в скептицизме эта свобода реализуется, уничтожает другую сторону определённого наличного бытия, но, напротив, удваивает себя и есть для себя теперь нечто двоякое. В силу этого удвоение, которое прежде распределялось между двумя отдельными сознаниями — между господином и рабом, — сосредоточивается на одном: удвоении самосознания внутри себя самого, которое существенно в понятии духа, имеется, таким образом, налицо, но ещё не их единство; и несчастное сознание есть сознание себя как двойной, лишь противоречивой сущности.

Это несчастное, раздвоенное внутри себя сознание — так как это противоречие его сущности есть для себя одно сознание — всегда должно, следовательно, в одном сознании иметь и другое и, таким образом, тотчас же, как только оно возомнит, что оно достигло победы и покоя единства, оно из каждого сознания должно быть снова изгнано. Но его истинное возвращение в себя самого, т. е. его примирение с собой, выразит понятие духа, ставшего живым и начавшего существовать, так как этому сознанию уже присуще как одному нераздельному сознанию быть двойным сознанием: оно само есть устремление взора одного самосознания в другое, и оно само есть и то и другое самосознание, и единство обоих есть для него также сущность, но для себя оно ещё не дано себе как сама эта сущность, ещё не дано как единство обоих.

1. Человек начинается как беспомощный новорождённый с почти нулевой функциональной полноценностью. Большинство людей достигают максимального уровня функциональной полноценности во взрослом и физически здоровом возрасте. После взрослого возраста люди стареют и теряют свою функциональную полноценность.

2. В жизни большинства людей бывают периоды здоровья и периоды болезни. В здоровые периоды они обладают высокой функциональной полноценностью; во время болезни они могут терять почти все свои функции.

3. Следовательно, любой человек на протяжении своей естественной жизни испытывает значительные колебания функциональной полноценности.

4. Однако, несмотря на эти колебания, человечность человека остаётся постоянной.

5. Поскольку человечность остаётся неизменной на протяжении всех этих эпизодических изменений функциональной полноценности, присвоенная её внутренней ценности также должна оставаться неизменной.

6. Следовательно, независимо от различий в функциональной полноценности, любой человек имеет ту же внутреннюю ценность, что и любой другой человек.

7. Внутренняя ценность любого типа (например, человечности) не является произвольной, а определяется самим типом.

8. Единственные два непротиворечивых значения для любого типа — это его наименьшее и наибольшее значения.

9. Поскольку Единое направляет все вещи (а значит, и все типы) к Добру, которое является высшей ценностью, внутренняя ценность любого типа соответствует внутренней ценности идеального представителя этого типа.

10. Следовательно, каждый человек имеет внутреннюю ценность человека с наивысшей возможной степенью функциональной полноценности.

11. Любая же кастовая система присваивает большинству людей ранги ниже внутренней ценности человечности. Такое распределение препятствует реализации их наивысшей возможной внутренней ценности. Следовательно, оно является злом.

12. Поскольку все люди имеют одинаковую внутреннюю ценность независимо от своих функциональных различий, они обладают одинаковой моральной ценностью. Все люди заслуживают одинакового этического, правового и политического обращения. Они заслуживают одинаковых прав, уважения и достоинства. Равная внутренняя ценность всех людей является основой для равной справедливости для всех. Она поддерживает универсализацию в золотом правиле и категорическом императиве.

17.2. — Каждый антиплатоник — сволочь или собака постольку, поскольку — и сугубо постольку, поскольку — абсолютный имманентизм (к которому, от стоиков до Делёза через Спинозу и Ницше, его приверженность неизбежно сводится) может быть интегрирован в платоновский аппарат, т.е. теоретически подчинен и поставлен на свое место.