Отказался от всех постов.
Положил на стол аксельбант.
Я не то чтобы не готов,
Просто видимо не судьба.

Я не буду вести вперед
Табуны небесных армад
И кривить в презрении рот.
Я, наверное, этому рад.

Против нас лишь морок и мрак,
И о них не стоит рыдать…
Но я не хочу, чтобы так.
Вы же ангелы, господа.

#стихи #русскаяхтонь #своё;)

Тот же стих голосом. ☝️

И вот оно что.
И никак-то куда
взамен
одряхлевшему дару
сквозь горло моё
протекает вода.
Простая вода.
Без нектара.
И сладкие песни
я больше не лью.
Да я их и раньше не очень.
Строка коротка
и стремится к нолю.
Но я не хулю её.

Впрочем,
могла бы, конечно же, быть подлинней,
и с нежно-неистовой силой
бросать в паруса серых дней суховей
и верой напитывать жилы,
вести за собой с грозным криком «ура!»
в кроваво-багряное нечто…

Но в сердце всех строк затаилась дыра.
Сквозная дыра.
В бесконечность.
И бог знает что там сокрыто внутри.
Что явно — и богу неясно.
Сквозь эту дыру провалились цари
и шансы, лекарства и яства.
И я на краю её гордо стою
и слушаю бред мирозданья.
Строка коротка
и стремится к нолю.
А вот уже ноль.
До свиданья.

#стихи #хтонь #стариковское

#хтонь #чужое

Поднимаюсь по нашей здешней убийственной лестнице от остановки к родному тупику, слева от лестницы бурьян в мой рост, сквозь него стекает по склону канализация из пары домов, а в бурьяне ковыряется с узкой лопаткой для выкапывания кореньев старенькая сухонькая старушка, убелённая и согбенная. Я чуть глаза скосил в её сторону и думаю: "Что она ищет там, среди говнища и сорняков?"

А она мой взгляд перехватила, выпустила лопатку, подняла что-то с земли и показала мне на вытянутых руках два каких-то жирных зелёных не то стебля, не то корня, с утолщениями.

— Вы такое не едите? — спросила вдруг она.

— Честно говоря, — ответил я, — даже не знаю, что это такое.

— Это [...] (тут она произнесла какое-то нерусское слово с какими-то хрипящими согласными, которое я не запомнил и воспроизвести не смогу). Мы такое очень любим. Немного отвариваем — и с солью. Вкусно.

« слушайте слушайте и не говорите что вы не слышали
пчелы не те за кого себя выдают
прикинулись ближними а оказались пришлыми
неблагонадежен состряпанный ими продукт
до кучи против законов аэродинамики
летают аспидские посланники
но мы им выдадим как на орехи так и на пряники
с этого времени более им не позволено
местным нектаром питаться на наших цветах
каждый бутон учли залогинили запоролили
постановили да будет так
и подозрительно как до сих всенародное помрачение
выродков этих могло принимать как должное
чуждых жало таящих к пониманию невозможных
но а наши дела первоклассные а не плачевные
это не значит что сладкая жизнь закончилась
это не значит что вкуса в ней не останется
мы ради вас не поверите заморочились
путем внедрения и претворения инновации
и расщедрились на инструкции и инстанции
отрасль укомплектована новобранцами
идейными верткими не без нативной смекалки
пока дилетантами но это в скором пройдет
ребята ушлые узреют нектар и на свалке
не пропустите
скоро в продаже
крысиный мед »

Юлия Мишанина
https://litpoint.press/2023/07/31/zvany-uzhas/

Африка в снах пешеходной зебры
становится дальше, теряя четкость.
Время, оставленное в резерве,
вложено в землю. Куда ещё-то?
Солнца звенящий протуберанец
вылился новою формой льда.
Жизни энергонейтральный танец —
просто наклоны туда-сюда.

Дай мне, Боже, тёплые стельки,
жира под кожу и жёлтую лампу.
Я буду греться в своей постельке,
буду сосать по-медвежьи лапу...

Но госпожа Вековечная Стужа
прячется за переплётом оконным —
молча глядит на меня снаружи
взглядом пустых глазниц Монфокона.
И я, конечно, открою двери
и приглашу её в дом на чай.
Всё потому, что мне хочется верить
в лето. Мир добрый. Вьюги случайны.

А на плечах её леденеет
плащ, под которым межзвёздный холод.
Я обернусь им и выйду с нею
в мир, где любой прекрасен и молод,
окна и двери открыты ветру,
море оттенками алебастра
слепит глаза. И где всё на свете
просто, легко и кристально ясно.

Статуей стану, уставлюсь в небыль
Где-то под куполом тишины…
А беспристрастное вечное небо
скажет:
— Дурак. Подожди весны.

#русскаяхтонь #стихи

Привет всем.
Я часто (и честно) пытаюсь продолжить писать свои неоконченные истории. Но пока это не очень получается. Истории есть, и даже черновики. Но не более. Как будто с началом войны (жесть, почти два года) что-то важное для творчества, в голове или а сердце, перестало работать.

Но есть ещё один канал где я собираю кусочки текстов, которые меня как-то задевают (иногда хорошо, но чаще плохо) и которые я мог бы написать на своей футболке размера XXL. Надеть её и выйти на прогулку.

https://t.me/futbolkaXL

».

НА ДНЕ ДУШИ

Багов багаж — богова блажь.
Что же. Отсыпь и мне.
В недра души вложи саквояж
с тенью на самом дне.
Солнцем рождён, летним дождём,
выбелен, светел, свят —
я улыбаюсь всему подряд!
Но говорит Господь:
"Подождём.
Бог его знает, чем дышит он.
Чем заражён, чем вооружён,
ранит ли словом или ножом.
Вот оперится — тогда поймём,
в чём он там виноват".

Будут ветра надо мною петь.
Солнце из недр зари
выйдет украдкою посмотреть,
как у меня внутри
вирусы зависти и любви,
штаммы житейских драм
будут расти. Будут гнёзда вить
черви сомненья. Храм
розовощёкой моей души
вымажут чернотой...

Только вот нафиг он мне пустой?
Если все вирусы иссушить,
если все раны мои зашить,
если страданья допить ковши —
кто в предрассветной глухой тиши
станет у врат, чтобы страж решил:
«Ладно. Входи. На ветру не стой.
Вижу, что не святой».

#русскаяхтонь

В самом западном городе России есть штаб Балтийского флота, множество моряков, полуразваленные советские дома, бесконечные магические дюны, а в дюнах братская могила немцев и новенький аквапарк. Хотя, наверное, с тех пор как я был там последний раз, и он обветшал.

В порту среди ракетных катеров и тральщиков живут лебеди. Их оперение расцветает различными оттенками мазута — от светло-желтого до густо-коричневого. Зависит, наверное, от трудового стажа. Они никуда не улетают — им неплохо живется. Моряки и гражданские не скупятся на хлеб, а приморская бухта никогда не замерзает.

У самого западного города есть еще более западный анклав. Это кусок косы, отделяющей бухту от моря. Коса уходит на юго-запад, в Польшу. Раньше на ней был военный аэродром, а сейчас место одичало, и там настоящий рай для всякой птичьей живности. Весной и осенью многие перелетные останавливаются там, где раньше гнездились самолеты.

Если перебраться на косу паромом, найдешь небольшой поселок военных (а в тех местах везде военные поселки) и на самом кончике косы — старый немецкий форт. Красные стены из закаленных кирпичей с настолько суровым и нордическим характером, что они даже не особо потемнели за семьдесят лет.

Здесь в апреле сорок пятого оборонялись последние гарнизоны Вермахта, прикрывая отход остатков флота. Корабли ушли, а солдаты — нет. Наши прижали их с берега — не продохнуть. А потом с моря подошли русские корабли — и кольцо смерти замкнулось.

Когда мы прошли через двор форта и спустились в казематы, обращенные к морю, то поразились античеловеческой силе, обрушившейся тогда на эти стены. Толстенные и приземистые, во многих местах они были перемолоты снарядами корабельной артиллерии и скалистыми обломками обрушились в воду. Жутковато представлять себе, что творилось в этих казематах с человеческими телами, если камни оказались так ненадежны.

Есть какой-то символ в том, что после победы форт не стали ни восстанавливать, ни разрушать. Может, был не нужен. Может, и без него хватало хлопот. Вот и получился памятник запредельной ненависти и отчаянию, который мертвецы воздвигли сами себе. Знак того, что дальше по этой дороге жизнь идти не может. Нельзя. Невозможно.

Сквозь разрывы в кирпичной кладке доносился плеск волн. Мы взялись за руки и вылезли из тьмы каземата через пролом наружу. И задохнулись от восторга.

Бухта у стен старого форта была заполнена птицами. Они плескались на волнах, чистили перья, ловили клювом праздничные водяные брызги. Они ослепительно сверкали в лучах закатного солнца.

Белые-белые лебеди.
Настоящие. Перелетные.


#шоссе_екклезиаста

ГИГАНТ
Здесь, где стоят дома,
маленькие и большие,
где небосвода марево
выцвело во всю ширь,
где я решил, что жить
можно без рваных жил,
окна свои смежив,
спящий гигант лежит.
Тих монотонный бег
всех кровеносных рек.
Сгладила темень горб
северных гор его.
Под одеялом туч
на боевом посту
спит и во сне глухом
думает ни о ком.

А разбуди поди —
он с литосферных плит
с тёмным огнём в груди,
вздыбив хребет земли,
встанет, чтоб напролом
рваться и зверем выть.
В месиве зла со злом
не оставлять живых.

Или — наоборот:
выхлебав море бед,
всех нас со дна спасёт
наперекор судьбе.

Дремлет он до утра.
А я над ним пою:
Баю-баю-баю...
Баю-баю-баю...
Но, может быть, пора
плюнуть в глаза всех бурь
и протрубить побудку?
Будет что будет.
Будь.

#стихи #русскаяхтонь

ИГРА ОГНЕЙ

— Где вы так замечательно выучились русскому?

На лице того, кто задавал вопрос, темнели кровоподтёки, гимнастёрка была измята и порвана, и заметно было, что боль в рёбрах тревожит его каждый раз, когда вагон подбрасывает на стыках старых рельс. Но даже в таком виде этот рослый широкоплечий человек производил внушительное впечатление. Держался он спокойно и дружелюбно, излучая снисходительную ироничную уверенность.

Его собеседник, сухощавый японский капитан, вооружённый внимательными чёрными глазами, понимающе кивнул и заговорил отрывистыми, но правильными фразами:

— Я сружир под командой Такэо Хиросе. На моей родине это имя регенда. Но вы вряд ри срышали. Перед войной он быр военный атташе в Санкт-Петербурге. Он учир меня, что дорг воина — знать противника до мерочей.

— Перед какой войной?

— Войной Империй. Нашей и вашей.

— О… Вы были офицером охраны в японском консульстве до 1904 года? — удивился широкоплечий. — Должен сказать, вы молодо выглядите!

— Брагодарю. Но… нет, не офицер. Господин Хиросе быр друг моего отца. Тот погиб на его гразах. Пожар в казарме. Спасар товарищей. Не успер. Господин Хиросе решир, его дорг — забота о сыне героя. Мне быро торько двенадцать.

— Понимаю. Жаль, в те годы я ещё не был в Санкт-Петербурге. Как знать, как знать…

Японец пожал плечами:

— Так решира судьба. Кстати, господин Такэо Хиросе тоже погиб от огня.

Русский удивлённо поднял бровь:

— Какая ирония судьбы! В самом деле?

— Да. От огня вашей артиррерии под Порт-Артуром. Буквально потеряр горову в бою!

Собеседники улыбнулись друг другу и покивали головами, как люди, знающие толк в хорошей шутке. Потом они некоторое время молчали, глядя как за окном штабного вагона проплывают затянутые вечерним туманом сонные сопки.

— Господин капитан, — русский первым прервал молчание. — Так что вы хотели спросить?

— Да, — спохватился японец. — Конечно. У меня есть вопросы.

— Итак?

— Никораевск. Не понимаю. Наши войска не мешари вашему перевороту. Наоборот. Нам быро выгодно падение генерара Розанова. Буферная респубрика вместо берых демагогов на порьзу Империи. Но ваши партизаны, идут в город, наш гарнизон погиб… Сотни трупов, город в огне. Ради чего?

Вагон тряхнуло. Русский поморщился — то ли от боли, то ли от неприятных мыслей.
— Тряпицын… — пробормотал он. — И Нина. Заставь дураков… Ну да ведь ваши коллеги уже расспрашивали меня на эту тему, — и он указал перебинтованной рукой на кровоподтёки на лице.

— Я приношу извинения…

— Нет-нет. Не стоит. Я их прекрасно понимаю. И с удовольствием отвечу. Вам. Это были амбиции недалёких людей. С точки зрения тактики огненный ад в Николаевске — банальная ошибка. Люди погибли зря. Но… — он помолчал. Японец терпеливо ждал. — Если брать картину в целом, в этом есть глубокий смысл. Я бы даже сказал, поэтический.

— Поэтический? — капитан приподнял бровь.

— Да-да. Вы ведь знаете, наша конечная цель — не Владивосток. И даже не Россия в прежних границах. Мы служим мировой революции. А это такое божество, которое требует огненных жертв. Понимаете?

— Возможно, — ответил японец. И неожиданно процитировал:
— Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем!
Мировой пожар в крови…

— Аминь, — подытожил революционер. — Вы и это знаете? Надо же…

— Стараюсь средить за курьтурой. В моё время в Петербурге этот поэт быр очень попурярен. Говорят, сейчас он немного… угас.

Русский пожал плечами. Оба собеседника снова посмотрели в окно. Тьма сгущалась. Скоро не видно будет ничего, кроме отражений лиц в стекле.

— Вот видите, — продолжил революционер. — Вы и сами всё понимаете.

Японец кивнул и стал сосредоточенно рассматривать пальцы. Его собеседник спокойно поглядел на него, а затем негромко добавил:

— Господин капитан… вы ведь не об этом хотели спросить, верно?

— Почему вы так думаете?

— Ну, бросьте вы. Во-первых, ваша контрразведка и так уже все кости повынимала из меня и моих товарищей. А во-вторых, я не верю, что вы отделили меня от друзей и перевели из арестантского блока лишь затем, чтобы узнать о Николаевской бойне. Да ещё и конвой удалили, — он выразительно кивнул головой в сторону запертой двери.

Капитан молча продолжал разглядывать ногти на руках. Затем медленно поднял голову и посмотрел в глаза собеседнику.

— Да. Вы правы. У меня к вам… ричный вопрос.

Русский молча откинулся на спинку сиденья, ожидая продолжение.

— В тот день, — медленно начал японец. — Перед переворотом, вы не могри меня видеть. Остров Русски. Шкора прапорщиков. Юнкера решари, поддержать ри генерара Розанова. Церый порк, очень боеспособный. А потом… — Капитан прикрыл глаза, вспоминая. — Пришри вы. Один. Пешком. Через прорив. Рёд уже начинар таять. Вы вышри на прощадь. Вы говорири в кругу врагов. Вас могри убить в рюбой момент. Но вы будто не знаери, что есть смерть. Срова зажигари как огонь. Когда вы кончири — юнкера решири не выступать. — Японец покачал головой. — Я не верир гразам. Черовек победир торпу без оружия. Даже не самурай! Безбожник. Какое пренебрежение смертью! И я поняр: мне нужно поговорить с этим черовеком.

— Почему вы думаете, что я безбожник?

— Разве вы не коммунист?

— О, я, несомненно, служу революции, но не считаю нужным разделять смешные предрассудки моих соратников. Что же до коммунизма, я всегда считал его экзотической веткой христианства. Сам я, однако, придерживаюсь не столь примитивной веры. Моё кредо тоньше — я, так сказать, «психический инженер». Даже не так: «психический инженер мироздания». Вот! — мужчина крякнул, довольный удачной формулировкой, и тут же вновь скривился от боли в рёбрах.

— Психика людей мощнее осадной артиллерии, — продолжил он после паузы. — Тому, кто управляет ею, нельзя бояться сгореть в огне революции.



Капитан напрягся. Потом заставил себя сказать:
— Я слышар, у атамана Бочкарева, — а к нему я вас сейчас везу — скверная привычка: сжигать врагов в топке паровоза.

— Вы верите в это?

— Ну… В паровозе серии «П» сришком маренькая топка… Но так ири иначе, вас не ждёт ничего хорошего. Поэтому я предрагаю…

По столу медленно пополз офицерский Наган.

Русский пожал плечами:
— Вы всё же не поняли. Видите ли… Через десятки лет будет не важно, кто совершил больше подвигов и больше одержал побед. И, простите за цинизм, не важно, за кем больше зверств и пыток. Важно будет одно. Кто ярче пылал.

И револьвер пополз обратно.
— Кстати, — подхватил арестант. — Тут я осведомлен больше вас. На станции Муравьев-Амурский есть два новейших американских паровоза серии «Эр». У них с топкой всё как надо!

Во взгляде японца сквозило что-то похожее на восхищение.

Поезд замедлил ход. Арестант поёрзал на сиденье и сказал:
— Но у меня будет одна просьба. Проследите, чтобы меня никто не обыскивал.
— Срово офицера.
— И… останьтесь до самого конца. Будет сюрприз.


Много лет спустя старый машинист вспоминал, как, роняя шапки, разбегались во все стороны белые бандиты. Из трубы паровоза задорно вылетали огни яркого фейерверка, который спрятал под одеждой один из казнённых. А на перроне стоял японский капитан — и то ли плакал в голос, то ли смеялся.


PS: Стихотворение, написанное профессором Танака Минору для студентов кафедры славистики университета Саппоро осенью 1945 года:

Сергей Лазо и Джордано Бруно.
Должно быть, так хорошо быть юным
и думать, что, мол, не надо рая —
а лишь бы мне гореть, не сгорая.

Что скажешь, брат протопоп Аввакум?
Казалось бы, исход одинаков.
Но что до огненных погребений…
нельзя без этой вот поебени?

Ну как дела, дорогая Жанна?
Конечно, святость не стоит жара…
Но жаль, что выбора на земле
Не так уж много: гореть и тлеть.

ИГРА НАВЕРНЯКА

Почему музыкант — лучший спутник в поездках на далёкие расстояния? Не потому, конечно, что заменяет собой музыкальное радио. Заставлять гитариста развлекать тебя мелодией в дороге — всё равно, что просить стриптизершу танцевать по велению души.
Дело не в том. Просто музыкант хорошо понимает, когда надо взять паузу. Иногда дорога любит молчание.

В тот раз мы ехали далеко. С моим другом — старым хипповым маэстро. Настроение было легкое, хотелось поболтать. Поэтому без лишних глубин просто делились свежим.
— Прикинь, — рассказывал он. — Ещё не совсем меня забыли. Пару недель назад звонят из старой тусовки: Мишан, выручай. Есть молодая группа, гитарист сломал руку, а у них через полторы недели фестиваль. Справишься?
— А чего за стиль-то? — спрашиваю.
— Современный панк.
Я думаю: — О, прикольно.
Ну, согласился. Не бесплатно, понятно. Послушал записи, собрались три раза на репетиции — и привет, Питер!
— Чокак он там?
— Всё такой же. Стоит. Мы по городу особо не шатались, сразу на концерт. Большой новый клуб, полный зал молодняка, все на ушах.
— Хорошо играют?
— Ага. Подают классно, плотно, фирмово. Мы в их годы так не могли.
— О, клёво. Ну так и чего? Рок жив?!

Тут он задумался. Потом скривил угол рта и неуютно поёрзал плечами — словно колючка за шиворот попала:
— Да как тебе сказать… играют хорошо, грув зачётный. Но как-то всё… понарошку, что ли. Аккуратные мальчики на стиле. С аккуратными ирокезами. После концерта выпивают свой коктейль на баре и едут с девочками в чистенькие номера. А утром им рано вставать — на фитнес.
Не, прикольно, молодцы, конечно. Но какое-то всё… тряпичное, что ли.

Потом он замолчал, а я не стал торопить: чувствовал, что продолжение ещё дозревает в глубине. Я вертел баранку, он задумчиво смотрел вдаль, где ржавеющая листва мешалась с туманной дымкой в последних лучах солнца.

— Помню… — продолжил он, наконец, — Был у нас рок-фест. Давно, столько не живут, ещё в Новосибе. Старый ДК, плесень по стенам, по-моему, даже не все окна на месте. В зале — хрен знает кто, гопота, хиппари, панки — все вперемешку. Дым — потолка не видать, лужи бухла, блевота… На балконе трахаются, кого-то буцают ногами прямо у сцены. Менты сидят в подсобке и тоже что-то курят. Аппарат еле живой, всё током бьётся.
Ну, доиграли мы кое-как до перерыва. А во второй части должны были звёзды местные выступать, не помню название, но команда была хорошая, на подъёме. Только антракт, смотрю, затягивается. Потом нас орги зовут за кулисы, говорят: дело такое — хотите отыграть ещё сет? У них просто вокалист той группы помер в сортире от передоза, а выступать надо кому-то …

Темнело. Закат дотлевал над горизонтом. Мерно урчал мотор, безучастно накручивая километры.

— Жалеешь? — спросил я, наконец, в тишину по соседству.
— Да ну нет. Ты что, нет, конечно!

И он надолго замолчал. Мало кто умеет держать паузу так выразительно и точно, как музыканты.

#русскаяхтонь

ЧИСТАЯ ВОДА

Над горизонтом висел аккуратный грибок ядерного взрыва, но Сева туда не смотрел. Ветер дул в сторону, да и мощности тактического заряда по любому мало, чтобы заразить округу на 30 километров. Если и долетит что — сразу не убьёт. Так зачем об этом думать, если дожить до завтра — уже успех?

— Грёбаный апокалипсис, — привычно бурчал сталкер, пробираясь неглубокой балкой меж зарослей крапивы-мутанта. Он поминутно сверялся со старой картой, где свежим карандашным росчерком было обведено русло ручья, а рядом стояла подпись: «100% чистая вода».

Точно брехня. Но лучше, чем каждое утро собирать капли росы с целлофана, растянутого над ямкой, или бесконечно доить вонючий заиленный колодец в руинах пионерлагеря.

Балка кончилась. Дальше было открытое пространство. Сева прислушался. Тихо. Только привычное потрескивание выстрелов в отдалении. Принюхиваться не пришлось — запах свежей гари висел в воздухе уже давно. Теперь к нему примешался аромат передержанного на огне шашлыка.
Сталкер осторожно раздвинул палкой рыжие стебли, жгущие даже через перчатки. Так и есть, по всем признакам приземистый джип, приткнувшийся к берегу, сгорел со всеми пассажирами.

— Люди гибнут за металл, — театрально прошептал под нос Сева, привыкший разговаривать с собой. Потом поправился: — За воду.

Ручей вырывался из порыжевшей трубы, врытой в боковину оврага и, огибая колёса сгоревшего джипа, сползал в сторону заболоченной речки. Речка, судя по радужным разводам, могла полыхнуть в любой момент. От ручья тоже не пахло «стопроцентно чистой водой». Скорей, хлоркой и ацетоном. Но проделанного пути было жалко. Зря, что ли, в рюкзаке похрустывали шесть драгоценных пустых пятилитровок? Да и экипаж горелой тачки явно приехал сюда умирать не просто так.

Посекундно оглядываясь и не спуская палец с курка трофейного Браунинга, Сева крабом прокрался к ручью. Залег у кромки. Замер. Снова прислушался. Кроме мертвецов — никого.

Сталкер медленно вытащил первую бутылку и осторожно окунул в мутную воду. Пока тара заполнялась, он в сотый раз огляделся по сторонам. И вдруг вспомнил это место. Да, кажется, вот прямо здесь был мостик…

…После долгого изнуряюще счастливого дня тётя Нюся привела стайку шестилеток к мостику над водой и шепотом рассказала легенду: говорят, что поселковый ручей умеет исполнять желания. Но не всегда, а только в день рождения. И не каждому, а только тем, кто искренне обожает приключения и верит в чудеса. И тогда — он дарит волшебные кристаллы желаний. Сама-то она в это не очень верит, но мало ли, попробуйте…

Севе больше не надо было ничего объяснять. Издав торжествующий крик вождя команчей, он помчался вдоль русла, увлекая верное племя. Самые быстрые успели добежать аж до речки. Сева героически шлёпнулся в ручей и перемазался тиной, но поиски были безрезультатны. Наконец, Нюся позвала их. Разочарованные, они брели назад и вдруг краем глаза Сева зацепил в воде под мостиком сияние разноцветных блестяшек…

Вечером он, захлебываясь от восторга, рассказывал о подвигах отсверкавшего дня и демонстрировал драгоценные трофеи. А родители с Нюсей загадочно улыбались.

А еще через два дня тайная влюбленность в младшую сестру отца тётю Нюсю прошла навсегда. В шкафу комнаты, где она поселилась, Сева нашёл фабричный пакет с точь-в-точь такими же кристаллами, как те, волшебные, в ручье.

Вот так его тягу к приключениям и святую веру в чудеса растоптала циничная ложь взрослых. Волшебство оказалось пластиковым…

…Нырять в воспоминания сталкеру опасно, и Сева прогнал морок. Закрутив первую крышку, он потянул из рюкзака вторую бутыль и разогнал ладонью мутную взвесь на поверхности ручья. И тут на дне среди ржавого ила и стреляных гильз мелькнул он. Пластиковый бриллиант чистой воды. Последний, не замеченный и не поднятый тогда цепкими детскими руками.

Сева сглотнул комок в горле. Через десятки невозвратных лет Нюся протягивала ему тонкие тёплые пальцы. Он зачерпнул кристалл вместе с донной грязью и на его ладони тускло засияло счастье.

Потом Сева припал к ручью и долго пил вонючую ржавую воду.
Самую чистую воду на свете.
Воду детства.

Я могилу копал хомяку топором —
тупо не было дома лопаты.
Так, наверно, приходит на party к экспатам
простоватый российский Харон:
без руля и весла, ни желая им зла,
не пылая ни страстью, ни гневом, —
но когда он вошёл, выключается небо
и кебабы сгорают дотла.

Из-под корня сосны тьма наставила глаз
и глядела на нас незлобиво.
А в коробке хомяк ожидал терпеливо
перехода в осеннюю грязь.

И я понял, что всё, что когда-то ушло,
никуда не исчезло навеки.
Что, укрывшись землёй, ждут меня человеки,
звери, птахи и древнее зло —
все когда-то убывшие бывшие "мы",
монолитною массой немою
наблюдают, как снова становится тьмою
то, что вышло однажды из тьмы.

Ночь была на часах, и во все небеса
Млечный путь растянул свое тело.
Но за каждой звездой бездонная темень
затаила ухмылку в усах.

И я сам осознал, что есть вещи сильней,
чем беспечная радуга детства.
Тьма глядела в меня изнутри и извне —
и никак не могла наглядеться.

#стихи #русскаяхтонь

НАДО БЫЛО

Всадников было четверо. Так полагается. Апокалипсис планировался локальный, но традиции должны соблюдаться.

Неслышно ступая по лунному лучу, спускались кони: бледный, огненный, белый и вороной. Бесшумно поскрипывали сёдла под всадниками. Лики их не предвещали ничего хорошего. Внизу, тускло переливаясь вечерними огнями, свернулся улиткой огромный город, изнемогая под тяжестью грехов. Город был обречён.

Копыта коней коснулись неправедного асфальта. Четыре чудовищные фигуры возвышались посреди окраинного проспекта, попирая ноябрьскую слякоть. Летящие мимо машины отчаянно сигналили, на полном ходу выруливая в сторону, чтобы уклониться от столкновения. Не обращая внимания на копошение смертных, всадники съехали на обочину.

На вывеске заведения «Последний шанс» моргнул и снова вспыхнул циферблат. Всадники сверились со своими хронометрами. До судного мгновения оставалось полтора часа. До центра города — минут сорок рысью.

Всадники поразмыслили. А затем припарковали коней, игнорируя запрещающую разметку. Тяжелой поступью вестников судьбы они вошли в бар.

В этот вечер майор патрулировал лично. Он получил от начальства взбучку за весь отдел и пытался восстановить душевное равновесие, выехав в поля.

Какой бы масти ни были кони, они сработали как красная тряпка. Майор вдарил по тормозам и заорал, брызгая слюной:
— Ты глянь-ка, а? Ишь, реконструкторы сраные! Правила, значит, не для них писаны? А ну, вызывай эвакуаторы!

Усталый седой напарник вздохнул:
— Да не кипятись ты. Наверняка нормальные пацаны. Да и конь — не железяка, всё-таки. Вот ты их сейчас на штрафстоянку, а завтра в сети опять напишут: «Менты пидарасы».

— Да меня не ебёт! Транспорт есть транспорт. А у меня план по штрафам не выполняется — это кого волнует? Пусть пишут. У меня принципы. Взгреем этих сук!

Напарник покачал головой, но всё же потянулся за рацией. Через пару минут из-за угла вырулил зелёный эвакуатор.

Покачиваясь, четыре инфернальные фигуры вышли из бара. С грохотом захлопнулась за ними дверь и рухнула вывеска. Пронзающим ткань реальности взором всадники обвели пространство парковки. Переглянулись. Посмотрели на хронометры.

Конно ли, людно ли — возмездие должно быть исполнено. Спешенные всадники прислушались. Отдалённый шум перерос в железнодорожный грохот. Луч прожектора выхватил из тьмы станционную платформу. Поезд замедлял ход…

В вагоне было тепло. За окном сгустился мрак. Тянуло в сон. Чума склонил голову на плечо Войне. Смерть плюнул на приличия и вытянулся на скамейке.

Этой ночью где-то за горизонтом занималось багровое зарево, дым от пожарищ затянул полнеба. Вершилось возмездие.

А обреченный город проснулся утром, как ни в чём не бывало. Продажные политики повышали ставки, торговцы смертью, любовью и органами энергично умножали повседневные грехи. Обычные серые жители ехали на работу, уткнувшись в гаджеты. Новостные сайты пестрели заголовками: «Всадники Апокалипсиса снова проехали свою остановку…»

Ну какая тут может быть мораль?
Надо ездить на такси.

На похоронах тестя не играл оркестр.
Мёртвым на земле становится слишком тесно:
они торопятся вниз, не дожидаясь родных,
музыкантов, релокантов, сквозь мох и сныть –

Только вниз, только вниз,
ниже любых границ,
к центру планеты, где нет
перелётных птиц,
где не бывает дождей,
где вообще нигде
и никак
ни капли не отыскать,
где стоогненный шар –
Земли душа.

Представитель бога в калошах на босу ногу
свежий кулич земли разломил над гробом
и полетели комья с грохотом разрывным,
в крышку стучат: "подымайся, проснись, проснись!"

Не проснись, человек.
Замкнуты створки век.
Ты продолжаешь путь в муравьях и траве,
песнями ни о ком,
мотыльком, хомяком,
цветком —
следует продолжаться.
Таков закон.

На похоронах тестя я думал о том, что вместе
сделано мало: мостик, крест и несколько раз по двести.
Но вот жена… Да, ей тяжелее. Впрочем,
Надо признаться: он был не отец, а отчим.
Так что я тоже довольно условный зять.
Только вот… я не знаю, как дочкам сказать.

Надо расслабиться и перевернуть страницу.
Вряд ли он будет ко мне приходить и сниться.
Но вот сегодня спросили мои синицы:
«Папа.
А скоро
дедушку
выпишут из больницы?»

Корыто открыто. Надо бежать, очередь занимать. Сегодня дают до четырёх или пока не кончится.
Уф. Достояли. Ешь, ешь. Побыстрей набивай роток. Наедайся пока дают, да не бьют. И в пакет, в пакет то, что потвёрже, набрать. Матери с сестрой твоей донести, да пару огрызков отложить впрок.
А ещё ж оброк.
Эти корытное не берут, но может получится их надуть.
Возьму крошек мешок, намешаю на чистой воде, высушу на песке, метёлочкой обмету, в ржавчине обваляю, чтобы добавить тон, может получится выдать за забугорный ржаной крутон. Мол, от прабабки в наследство достался, кирпич на взгляд, но зато какой аромат.

Пап, а что значит "Магазин"?
Ты откуда это, сынок, взял?
А вот над входом написано, я читал, как ты меня учил.

Ох, нету больше моих никаких сил.
Я тебя учил не смотреть наверх.
Глаз от пола не отрывать.
А ты взялся слова читать.
Буквам я тебя научил на беду,
к судье попаду, скажу при всех,
это есть моя слабость и мой грех,
но ведь я научил тебя забывать!
Буду врать, что ещё в прошлом годе,
ты забыл как читать.
Он отправит меня в лагерь на отдых на год,
но я взмолюсь...
может скостит до месяца,
а главное - не повесит же.

Это вражеский всё навет. Магазина давно уж нет. Магазины выдумали враги. Тут Корыто, ешь да беги...

#стихи #хтонь