📚 Пока я читала Гинзбург, меня не покидало ощущение легкого недоумения – откуда столько анекдотичности в ужасах происходящего, которые покасательно оставляют царапины на семейном древе, но как будто остаются прочитанными в романе о далеком прошлом. Как, не знаю, читаем мы классиков прошлых эпох, и не то, что бы очень, сочувствуем. Сложно настроить свою эмпатию так, чтобы в эпоху фашизма встроились заботы еврейской семьи о том, что у домашней швеи руки растут не оттуда, как будто бомбежки домов, убийства близких и вообще все, что мы знаем о войне, не могут сломать эту жестяную банку с домашним печеньем или отрезами кружев. К концу книжки она все же трескается, но как будто все и так уже в руинах вокруг, и банке сочувствия не остается. Возможно, в этом есть какая-то терапия – классно, что память может не только губить, но и уберегать от пережитого.

От Семейного лексикона я ждала те только историй, но передачи, собственно, лексикона – языка, который эту память с ее коврижками, правдами и неправдами, формирует. Возможно, идея затерялась в переводе, или я слишком застревала в попытках проникнуться. То ли потому, что автор отказалась от манипуляций на эмоциях (а такая благородная, простите за это, почва), то ли из-за манеры пересказа, которая совсем не стремится сблизить героев и читателя. Моментами кажется, будто мы читаем хроники светской интеллигентной тусовки, все эти сноски о важности персонажа за пределами книжки делают историю немножко википедией, отчего она перестает быть личной, и ей еще сложнее сочувствовать. Возможно, потому, что вся жизнь этих замечательных людей не помещается в сносках.

📚 Весь семейный лексикон в значении именно языка ждал меня в «Кажется Эстер» Кати Петровской. Здесь это все – исследование языка (даже трех – роман написан на чужом писательнице немецком языке о ее русско-украинской семье, затаившей еврейские корни), поиск его влияния на жизнь через поколения, исследования следов языка в памяти и памяти в следах языка, который десятилетиями пытались убить, чтобы спасти себя в то непростое время, когда не только слова, но и сам язык нужно было выбирать с осторожностью. Изучая историю своей семьи и саму себя, Катя Петровская с таким вниманием прислушивается к звучанию и контексту, что пока я читала, я чуть ли не настоящую гордость испытывала за то, что стала свидетелем этого ее пути. И автор все время как будто держала за руку, опираясь на читателя, потому что он и помогает осознать все то, что разузналось.

И про Гинзбург я не договорила. Возможно, она не подпустила меня к себе так близко, потому что использовала отдельные лексические единицы в качестве основы для своих персонажей – мы узнаем их по фразам, которые они любят повторять. Но фрагментарная природа высказываний создает обрывистое, поверхностное понимание героев, дает мало пространства для интерпретации, углубления в чувства. Даже сама автор отстраняется от персонажей-членов ее семьи, не комментируя и не рефлексируя, оставаясь за кавычками цитат. Принципиально другое чувство языка Петровской позволяет ей не описывать персонажей, а вчитываться в них, проводить пространственно-временные параллели и оставлять больше вопросов при поиске ответов. Один кусочек про фикус может рассказать об этом тексте больше, чем я пытаюсь вытащить. Слушая рассказы отца про эвакуацию, Катя вообразила, что для освобождения места в грузовике для ее маленького тогда отца и ее бабушки нужно было вытащить из кузова фикус, и вот этот фикус остался стоять на дороге, и может благодаря нему они выжили, и потом появилась Катя.

«Я была зафиксирована на этом фикусе, меня на нем зафикусировало»

- ну каково! И вопрос о том, был фикус, или нет, остался открытым - вроде бы какая разница, но без него уже не может эта история просто быть. Вот они, коврижки памяти и языка, ну вы поняли.

🍻 Предлагаю взять бокалы на фразе мамы Наталии Гинзбург «Пойду посмотрю, не свергли ли там Муссолини», и испить чего-то затейливого, но узнаваемого. Какого-нибудь ностальгического компота, который оброс воспоминаниями и ассоциациями и стал больше, чем просто компотом. Искать нужно в сауэре, но пойди отыщи состав без гуавы и прочих маракуй. Мне попалась черная смородина и клюква в разных баночках, сдобренные в стиле пастри всяческими сладостями. Я это не очень люблю, но буду чаем запивать.

Coven brewery. Пастри сауэр эль с черной смородиной и грецким орехом

Орех ореховый прям, а черная смородина гасится ванилью и этим орехом в аромате, но остается послевкусием. Аромат ореха мне напоминает что-то пыльное. Но, несмотря на это, пьется легче, чем бокал второго лота.

Пивоварня какая-то загадочная. Этикетки в стиле всех субкультур 2007-го, надпись под стилем типа название “Famous last words”, и вы никогда не догадаетесь, какое техническое название на контрэтикетке. Сюрприз-сюрприз - «Для членов партии» (чивоооо?). Это оставляет смутное ощущение того, что ребята с крутыми прическами позвали тусить за гаражами, и ты думал, нормально Люмен послушаете, а они там вены режут.

Wild hills. Пастри сауэр эль «Клюквенная пастила» с пюре клюквы, пюре яблока и пастилой.

Ну клюква вышла под очень толстым слоем сахара, отдаленно напоминает пенку от варенья. Густой по консистенции и хватит трех глотков, чтобы впасть в углеводную кому. Собственно, пастила в жидком виде, не обманули. Не понимаю, почему для таких сортов нет объема 0,33 - было бы в самый раз.

Живу так в своем вакууме, изредка сдуваю пыль с пивнокнижных заметок и не знаю, что где-то там ребята создали клуб любителей пива и книг, став членом которого можно подписаться на посылки с пивом и книгой 😍😍😍
Каждый месяц они выбирают бестселлер, который хотят читать и обсуждать, и три лучших сорта пива от крафтовиков. На сайте можно купить подписку на один или несколько месяцев, а их букпейринги можно подсмотреть в разделе Previous Boxes. Ну суперская же идея, скажите! Для тех, кто смотрел "Как я встретил вашу маму", сразу говорю - чур моя! Или вместе давайте задумаем подобную прелесть.

Пятая книга подряд попадается мне с объединяющим лейтмотивом советского пространства, детских травм и войны. Я обещаю сделать перерыв, но пока файвоклок с чайным пивом от Red Button Brewery & Ostrovica Brewery и Хеленой Побяржиной.

📚 Сначала про книгу. Хелена Побяржина «Валсарб»

Полумагический, полунастоящий белорусский город Валсарб лежит под плотным полотном фантазий девочки, чьими глазами мы видим то, что доступно всем, и то, что доверяется только ей. Героиня видит призраков – «бывших людей», живших когда-то в тех местах, которые сегодня занимают полные жизни, а потому безразличные к трагедиям мертвых. И только тем доступны их полупрозрачные лики, кто сам ни там, ни сям. Героиня недополучает внимания и любви, зато заполняет эти прорехи фантазией и даром чувствования слов. Девочка любит играть со словами, читая их наоборот, рифмуя и подбирая неочевидные для своего возраста метафоры (на этом я несколько раз спотыкалась, ощущая, что в 6 лет я ела песок, а она вот знает слово диссонанс). Люди вокруг нее живут сами по себе, касаются ее жизни так, как мы можем себе представить чье-то присутствие в детских воспоминаниях: кого-то с нежной любовью, кото-то с тоской, но всех немного туманно и с примесью выдумки, такая несовершенная память. В тексте это несовершенство передается безописательно, само по себе, потому что это такой дневник памяти, собранный из как попало запомнившихся событий в смысле происходящего, оставивший только эмоции и ощущения.

Секреты «бывших людей» терзают героиню кошмарами во сне и наяву. Настолько безрадостны их судьбы, что трудно представить это наяву. Как могло быть, что на соседней улице фашисты организовали еврейское гетто, а вскоре всех его жителей уничтожили? Как представить, что в теперешнем детском саду был нацистский штаб, а на месте парка – кладбище? И что безразличное отношение живых к ушедшим припечатывает к этим местам боль, которая свалилась на маленькую девочку видениями. И рассказать некому, и осмыслить страшно. И все горожане как будто легко с этой болью уживаются. Учительница утверждает, что фашисты в оккупации были добры, а мальчишки разбирают черепа на раскопанном кладбище под карандашницы. Бороться с жаждой жизни живых за горе усопших противоречит логике самой жизни, но как с этим смириться?

Текст завораживает постоянной игрой героини в слова. Это такое тягучее повествование, как варенье из сосновых шишек. Сладкое на ностальгическом сиропе понятных декораций общего советского детства, горький на шишках, которые противоречивый мир набивает героине. Этим роман хорош, есть только ощущение связи автора с рассеянной девочкой, которая не собирает в какое-то подобие стройности свой рассказ, не ведет его из начала в конец, а оставляет течь так, как пойдет, из-за этого текст местами тяжеловесный. Но какая разница, с таким вареньем.

Варенье к чаю подают, но мы тут любим пиво, поэтому я принесла пиво с чаем, представляете!

Теперь про пиво. Beer tea. Tie Guan Yin Green Tea Gose, мудреный и при этом легчайший напиток от коллаборации Red Button Brewery и Ostrovica Brewery

Открываем баночку и ощущаем тооооненький аромат слабого чая с сахаром и лимоном. Если поднести чашку к носу, пробивается грейпфрут, но не четкий фруктовый, а хмелевой. Гозе в стиле читается отчетливо. Солоноватое освежающее пиво с легкой цитрусовой кислинкой, реально отдаленно напоминает холодный черный (?) нейсти, если из него убрать сахар и химию. А в составе пива кроме традиционных ингредиентов сам зеленый чай и кориандр. Ну очень хорошо, так я и гозе полюблю. У Red Button, кстати, есть и просто линейка холодного чая, без пива. Для тех, кто, как и я, в своей почтибезалкогольной эре.

Надо переименовать заметки в пиво, книги и котики, чтобы все любимое было в одном месте. А здесь отдельного восхищения заслуживает не только Тася, но и обложка романа Кормака Маккарти. Вы только посмотрите на этих рыбов, божественные!

Пока я не пью, Weekend выпустил номер про запой и книжки (и фильмы)

Новый — печатный — номер
про запой

— За запой!: Александр Рогожкин и его поиск ответа на вопрос, как выживать, никого не убивая / Ксения Рождественская

— Трезвость особая: «Москва — Петушки» как путь праведника / Юрий Сапрыкин

— Трудно пить богу: как Алексей Герман снял фильм-запой / Игорь Гулин

— Антиалкогольная компания: 10 фильмов про пьянство / Павел Пугачев

— Веселье без шумства: как европейское искусство перестало бояться и полюбило вакханалии / Сергей Ходнев

— Со всей русской безысходностью: как лучшая картина Василия Перова отразила особенности национального запоя / Анна Толстова

— Динамика против статики, запой против самоизоляции: как Лесков обнаружил в «Левше» то, что кому-то нормально, а русскому смерть / Иван Давыдов

— Пьет — значит жив: как запой оказался единственной живой темой «Живого трупа» / Ольга Федянина

— Лас-Вегас—Петушки: как снять фильм, в котором «пить» рифмуется с «играть» / Василий Степанов

— Каждому по наклонностям: режиссеры и их фирменные напитки / Алексей Васильев

Лавка заколлабилась с Букмейтом и выкатила свои варианты букпейринга. Еда, конечно, хорошо, но с пивом было бы вообще бесценно. Следим за законом о запрете продажи алкоголя через интернет, смотрим в окошко..

📚Алексей Конаков «Табия тридцать два»

Первые страниц 40 я просто орала и писала в петербургской ночи подруге в новосибирскую ночь «просыпайся вместе поорать». Это очень остроумно, смело и изобретательно.

Отдельно греет душу факт того, что герой переехал из Новосибирска в Петербург. А дальше он попал в круговорот событий, который закрутил его научный интерес, внезапно пошедший вразрез государственной идеологии. И тут началось все – и детектив, и почти психологический триллер, и все это на фоне теплой романтики юношеских отношений и среды интеллигенции. Особая ламповость этой маленькой тесной вселенной – заслуга государственной идеологии, которая возникла как необходимость вышибить империалистическую дурь из страны, которая достала всех соседей своими замашками и амбициями покорить мир. Так Россия осталась без интернета, без самолетов и за железным занавесом, но этого казалось мало для перевоспитания людей, которыми всюду видится «особый путь». Собрались все светлые умы в обнищавшей после поражения в очередной и уже последней войне с соседями думать, почему же русские люди такие неугомонные, и выяснили, что корень зла таится в русской литературе. Именно оттуда все страшные идеи, исследования границ безнаказанности, широта души, утверждение инаковости и прочие червоточины коллективного сознания. А какую альтернативную скрепу придумать? Балет и хоккей недостаточно масштабны, но вот шахматы – очень демократичная и дисциплинирующая ум игра, способная стать новой основой когда-то литературоцентричной нации. И тут началось – замена школьной программы, переименование улиц, подмена языковых структур, переписывание истории… каких-то 50 лет, и новые поколения уже не знают, что когда-то шахматы были просто специфичным видом спорта.

В возможности такого сумасшедшего варианта развития событий вообще не сомневаешься. Правдоподобие картинки складывается из микродеталей и отсылок к истории и именам из привычной нам реальности, плюс такой чуткий и острый язык автора, что в погружении в этот мир не придет в голову искать огрехи, это просто круто написано.

Могут быть вопросы к тому, как маленький провинциальный аспирант стал приближенным к хранителям и создателям государственных тайн, как ему удалось попасть в сверхэлиты, и как эти элиты недоглядели опасности, которую он для них представляет. Что это за доверительный такой мир, где цензура хранит запретные тексты под фейковыми замками? Последнее объясняется тотальным перевоспитанием, но ни одна пропаганда и перевоспитание не истребит любопытство, заложенное в человеческой природе. Какой-нибудь нос да найдется, чтобы залезть не в свое дело. И вся государственная махина держится на вере в то, что слабая личность обладателя этого носа не выдержит потока информации и внутреннего конфликта - рассказать правду всем и разрушить культуру настоящего или сохранить все в тайне и разрушить перспективы будущего. Это какими уверенными в себе и своих конструкциях надо быть, в настоящих реалиях представить сложно.

Но, возможно, герой здесь вообще существует только для того, чтобы мы через него узнали об этой идее. С помощью хитрого приема лекционного монолога мы с первых страниц узнаем, как устроен этот мир, а дальше уже не особо важно, кто в этом мире живет. Главное, проследовать за автором к его мыслям о принципах работы и значении культурного кода, зыбкости человеческой памяти и дуалистической природе механизма пропаганды, которая созидает разрушая. А еще о том, что каким бы ни был нашим всем условный Пушкин, однажды все может измениться, и нет ничего по-настоящему вечного.

И вот про пиво
🍺 В букпейринге я сделала ход конем на Аляску. DIPA Ипатерапия с конем на баночке, с голой женщиной на коне, а вообще это картина Джона Кольера «Леди Годива». Кажется, все суперохмеленные сорта отлично подходят осени, а ароматика Ипатерапии вообще приходится кстати всем этим осенним лужам, даже по цвету подходит всей этой гамме красивейшего сезона – мутноватый, янтарно-оранжевый. Несмотря на двойную порцию хмелей, свойственную сорту, горечь не убивает напрочь рецепторы, а сглаживается легкой сластинкой и кислинкой, все в балансе, кроме выпирающей алкогольной нотки. Но здесь это очень уместно. Слегка вяжущий вкус усиливается ближе ко дну бокала, рифмуясь с осенней хандрой. Рекомендуется принимать в качестве терапии всем, кто успел эту хандру подхватить.

🍺📚 Случайно наткнулась на статью Афиши аж 2017 года (куда меня занесло 🙈) - гайд по букпейрингу от создателей московского бара Сосна и липа. Примеры сочетаний тут не по моей кухне, но сам факт интересный. https://daily.afisha.ru/eating/4229-kak-vybirat-pivo-k-umnoy-knizhke-art-albomu-ili-strannomu-fenzinu/

📚 Сначала про книгу. Антон Секисов «Комната Вагинова»

Настоящий питерский мрачняк – история про мутную коммуналку а какие еще бывают? и ее странных обитателей. В фокусе 2 героя – Сеня, которого в коммуналку привел творческо-научный интерес, потому что именно там жил его кумир, поэт и писатель Константин Вагинов, и Нина, не имевшая отношения к коммуналке до тех пор, пока натурально не стала ее пленницей. Сеня – тюфяк, не самый пробивной парень и маменькин сынок, но с творческой искринкой, хоть и не блещущий талантом. Предполагаемая комната Вагинова в злополучной коммуналке – его соломинка, за которую он безнадежно хватается, надеясь завоевать авторитет в научной среде и, наконец, реализоваться. Кто такой Вагинов, даже Сеня поначалу не знал, и однажды опозорился в кругу высокоэрудированных друзей, поставив ударение не на тот слог. Но потом проникся творчеством писателя так, что решил написать о нем книгу из серии ЖЗЛ. Читающие люди говорят, что в романе полно отсылок на романы настоящего Вагинова, но я тоже впервые увидела эту фамилию в этой книжке, и расстраиваться по этому поводу не тороплюсь, ведь еще остается такой сюжет! В коммуналке Сеня знакомится с крайне колоритными соседями. Такая немножко гипертрофированная театральная гримерка, в которой ни одного типового персонажа. Но я живу почти 3 года в Питере, и уже верю, что такая концентрация вполне реальна: хозяйка дикого енота, ведущая стримы о его жизни, беглый итальянец, сумасшедший поэт, сексапильная престарелая хозяйка квартиры и грубый молчаливый Андрей в неизменном милитари, читающий философские труды. Вторая фокусная героиня, Нина, знает из них только Андрея, и лучше бы не знала, потому что знакомство это приведет историю в почти тру-крайм подкаст с миллионом жутких подробностей, которые заставят вас узнать, чем дело кончилось, в один присест. Чем Нина заслужила такой поворот событий и неудачливую личную жизнь – не очень понятно, но классно следить за направлением мыслей Андрея, который решил эту девушку уличить в принадлежности к темным силам, ведьмам, гарпиям, кто там еще мешает жить нормальным мужикам, высасывая из них все соки. Теория настолько складно доказывается и древними мифами, и философскими изысканиями из многостраничных книг, что сама реальность начинает подыгрывать, вызывая у Андрея болезненные галлюцинации. Благородные шизофренические побуждения Андрея закручивают водоворот событий, который заканчивается в стиле «обычная среда в питерской коммуналке». Стримы енота, поэт, ставший мемом, вернувшийся на родину и шокированный жизнью в Питере итальянец – все финалы их недораскрытых микроисторий встают как в новостной ленте в ряд с финалом тех, на ком книга держалась, заставляя думать, насколько же все-таки всем все равно, в смысле равнозначно, пока мы там думаем о своей исключительности.

Кто-нибудь читал Вагинова?

🍻 Теперь про пиво. 4Brewers Вторая личность Coconut porter

Букпейринг сложился из маньяка на этикетке - это же пиво с Андреем, который одним лицом сладкий лучший друг мужа Нины, а другим лицом шизофреник с садистскими наклонностями. Ну и пиво с двойным дном.

Спиртовым ноткам надо выйти, чтобы раскрылась нежная ваниль, под которой прячется намек на кокос. Сладковатый дымок, за который мы любим портеры. Вкус мягкий на входе, не приторный, очень аккуратный. На глотке обволакивающая согревающая горчинка. Вторая личность раскрывается с третьего глотка, не уверена, что так было задумано - аромат выветривается в водопроводную воду, а вкус открывает кислинку. Первая личность мне больше нравилась!

Шок-контент: автор моего любимого литературного ютуб-канала Армен и Федор до блогерской карьеры был пивным сомелье!

https://youtu.be/g8CfjYTCspM?si=zsmXOO1uvImE74-W