Недавно в разговоре споткнулись об Эдуарда Лимонова на словах моего друга о том, что очень стыдно, но он прочитал все сочинения, и – о ужас – ему понравилось. Вот так хорошая литература встает на темную полку стыдных книг из-за сомнительных поступков автора. Но я считаю, что вся нацбольная мракобесия – не больше и не меньше, чем художественный акт, перформанс, вышедший далеко за пределы музеев, который кто-то воспринял слишком всерьез. И в этом случае он становится не мрачным периодом биографии, который заставляет тебя выбирать между личностью художника и его произведением, а логичным продолжением всего написанного в другой форме искусства. Это было с нами в разгар появления на полках свеженапечатанной «Москвы Майской», и я, не найдя на полках ничего более раннего из Лимонова (не в хронологии событий, а в хронологии издавания), взяла Москву в качестве единственного, что я у него читала, и кайфанула.

Это история начала карьеры поэта, который перебрался из Харькова в Москву, потому что теснота провинции больше не умещает его эго. Перебиваясь нестабильными шабашками на пошиве брюк и проедая недельный заработок за день в ресторане с гражданской женой Анной, он стремился вклиниться в самое ядро московской тусовки. Герой совершенно уверен в собственном гении и болезненно смущен провинциальным происхождением, но все двери богемных притонов и официальных литературных институций берет нахрапом, не испытывая пиетета ни перед одной именитой фамилией, с обладателями которых пил, кутил и чьего признания искал. В общем, начало у истории есть, а конца нет, потому что перед нами живой 25-ти летний Лимонов, только мечтающий закрепиться в столице и в истории литературы, глотнувшей свежего майского воздуха 69-го года.

Впрочем, живой Лимонов – это сильное упрощение. Перед нами два Лимонова – рассказчик и персонаж. Такое дистанцирование от самого себя позволяет ему быть честнее и показывать себя без стыда со всеми неприглядностями. Хотя ими он тоже любуется, ведь такие уязвимости подпитывают эго не меньше, чем признание творчества. Такой вот я, гад, стою перед вами как есть, любите меня. Прям полюбить вряд ли получится, но искренность эта весьма обаятельна. Еще приятнее, чем рассматривать собственные изъяны как прыщи в увеличительное зеркало, только показывать на чужие прыщи. Его грубая оценка оживляет тех, о ком принято говорить с некоторым придыханием. Например, Эрнст Неизвестный здесь – не великий скульптор, а мачо в окружении моделей, и вызывает у героя не уважение к гению, а честную зависть к женскому вниманию такого ранга, которого Анне он присудить не мог. И раз мы вместе с ним проходим путь внедрения в богему, таких примеров будет много.

Если мы с расстояния почти 60-ти лет немножко боимся притронуться к обветшавшим страницам истории, молодой Лимонов в них живет – трогает немытыми руками, ставит на них чашку, рисует на полях.

Интересно, что книга получилась не только оттиском той эпохи, но и захватила сегодняшний день на последних страницах, где классический вопрос «что хотел сказать автор» заменяется на «что вообще написал автор». Вот так поговорили между собой эпоха оттепели прошлого века и эпоха сегодняшнего все-всё-понимают.

Недавно узнала о классном способе мотивации для чего угодно - «по приколу». Мол, вот, ты мучаешься комплексом самозванца, борешься с внутренним критиком, и это не дает ни начать, ни закончить какой-то процесс. А попробуй делать не чтобы получить одобрение, награду или внятный результат, а по приколу. Не получилось - ну пофиг, я же сделала просто по приколу. Получилось - вау, а я же просто по приколу делала! Ситуация win-win со всей своей трибуной тараканов в голове. Казалось бы, с таким инстаграмом и психолог не нужен, но я плачу и за VPN, и за психотерапию.

И вот алгоритмы инсты подкинули мне видео одной дамы, которая как будто таким принципом руководствовалась, и получилась супер-самобытная штуковина. Всратенькая по продакшену, но в этом она только выигрывает. Это целый сериал про то, как мама объясняет дочери, зачем нам нужно хранить коробку из-под телевизора через теорию Деррида, почему мы не выбрасываем просроченные лекарства по Фуко, почему мы не выкупаем товары из корзины маркетплейсов по Лакану. Такая старая-добрая пелевенщина. Но если Пелевин давно потерял бунтарский постиронический шик, стал вылизанным, выглаженным феноменом мейнстрима, то elenakatsiuba1976 - это то, что должно занять эту давно свободную скучающую нишу, которой нужен терапевтический кринж.

Если вы вдруг находитесь в поисках красивых эпитетов, чтобы сделать комплимент грудям вашей женщины, вот неполный список идей для вдохновения от Мо Яня из книги «Большая грудь, широкий зад»:

🎃гладкие и нежные драгоценные тыквочки
🕊️Два исполненных жизни голубочка
🏺Две сияющие чистым и влажным блеском фарфоровые вазы
🌺Бутоны мака
🦋Порхающие в горном ущелье бабочки
🦅Птицы, распушившие после спаривания свое прекрасное оперение
🦔Задранные вверх мордочки ежика
🐷Красивые поросята
👯‍♀️Груди разбойные и лихие
🌰Финики сосков
💎Гладкие и нежные груди, словно вырезанные из нефрита, несравненные сокровища
🎂Белоснежные фэнтуани с медовой начинкой, несравненное кушанье

Ну и проявляйте фантазию тоже.

На тему скандала с могильной, так сказать, эстетикой в рекламе Бренда Predubezhdai подумался пример того, как и когда упоминание смерти в маркетинге может быть уместным.

Контекст. Очень нишевый бренд очень нишевой косметики делает очень нишевый креатив. Кто-то им восхищается, кто-то его терпит, но недавняя публикация с фотографией реальной могилы предположительно чьего-то домашнего животного переполнила чашу терпения, и началось излияние говн.

Тема, правда, не простая. Сама идея столкновения эстетик чего-то приятного и чего-то отталкивающего мне нравится, но когда оно уместно и порождает новые смыслы. Сейчас столько смыслов понарождалось, но не по теме рекламируемого продукта, а об области дозволенного в и за рамками маркетинга.

Я хотела написать, что кейс неудачный, но KPI кампании нам неизвестен, а резонанс на этические темы в гедонистическом контексте инстаграма это даже какой-то плюсик в смысле шевеления общественной мысли. Поэтому можно говорить только субъективно, и мне не нравится, потому что я не вижу смысла за таким визуальный жестом.

История (в смысле продолжительности времени) и отсутствие личных отношений с усопшими - отличная дистанция для как бы неподобающего пренебрежения. Великие философы, хоть и многоуважаемые, настолько пыльные, что относимся мы к ним как к объектам. Классическое развлечение для гостей Калининграда - прийти на могилу Канта и похихикать над тем, как ловко мы присоседили его к пантеону великих русских мыслителей. Никто не обижается, многие готовы набить книгами шопер с могильной плитой Канта или Ницше, особенно прикольно, если это книги их оппонентов.

Правда, уверена, что подобный финт с условным Пушкиным обошелся бы репутации бизнеса дорого. Писатели, особенно русские, они как бы святые, о них не принято шутить. А о философах - пожалуйста, особенно в хтоническом, готическом ключе. Хочется верить, что профессиональные размышления о небытии порождает чувство юмора в этой области.

Прочитала «Пламя свободы. Свет философии в темные времена» Вольфрама Айленбергера. Пафос названия в хорошем смысле сбивается эпиграфом, в качестве которого автор выбрал сроки песни Билли Айлиш, это ли не знак, что оно нам надо.

💫Но знаков и дальше предостаточно. Эта книжка – пазл из фрагментов мыслей и переживаний женщин-философов в ситуации, как мы надеемся, непредставимой сегодня – краха понятного миропорядка, морально-этических принципов и исчезновения любых островков безопасности накануне и во время Второй мировой.

Ханна Арендт – немецкая еврейка, которой нужно бежать из страны ради спасения жизни, но в мире наступающего фашизма, поглощающего все больше людей антисемитизма и ненависти к беженцам бежать практически некуда.
Айн Рэнд, убежавшая от сталинского режима в штаты, оставившая семью в коммунистическом терроре без способов связаться с ними, чтобы не навлечь беду, надеялась найти безопасность для свободы своего существования и самовыражения, но столкнулась с тем, что американское общественное устройство далеко не ее мечта.
Симона де Бовуар, с другого конца пылающей Европы, бежала из оккупированной немцами Франции во внутреннюю эмиграцию – в формирование основ экзистенциализма.
Симона Вейль – совсем отчаянная дама, не бежала опасностей, а бросалась на них, в надежде доказать себе и другим единственно возможную истинность существования в таких условиях. Уходила на войну, отдавала последнее нуждающимся, пока не нашла убежище в религиозном откровении.

Бежали разными дорогами, задаваясь по пути вопросами – что есть свобода, как и можно ли ее достигнуть, от кого она и для чего? По пути формировали базу для своих программных работ, которые, еще немного и принесут им успех и мировую славу, но сначала миру нужно остыть.

Если спросят, то вот пара предложений о том, что было центром мысли философинь.

Симона Вейль: боролась на поле политической экономии за поиск справедливого мироустройства, от которого далек и советский крен социализма из-за эксплуатации людей людьми, и американский крен капитализма из-за эксплуатации людей деньгами и машинами. Было бы хорошо устроить все так, чтобы процветали индивидуальные предприниматели и провоцировали децентрализацию власти и капиталов, чтобы ни у кого не было инструмента и соблазна эксплуатировать людей.

Еще Вейль сформулировала мысль от том, что слова легитимизируют войну. Если повторять быстро-быстро одно и то же слово, оно становится тарабарщиной. То же самое происходит с политическим и социальным словарем – «нация, безопасность, капитализм, фашизм» - все теряет или меняет смысл, когда становится центром политического дискурса, под них можно подставить любой смысл, и мы бросаемся ими друг в друга, пока однажды не находим чего-то потяжелее.

- Ханна Арендт: искала истоки свободы на поле морали из позиции представителя самой уязвленной части человечества и нашла «причину автономии человеческого достоинства»: не уважение к закону, не «относись к другим так, как хочешь, чтобы отнеслись к тебе», не потому что рай и ад, а потому что страдание ближнего способно вызывать спонтанные порывы собственной воли человека, независимо обстоятельствам, если, конечно, он не гад. И спорит с Айн Рэнд, у которой сверхчеловек (то есть наидостойнейший всех благ) – это тот, кто не обращает на людей своего драгоценного внимания. Соответственно, он не склонен к благодарности (все сам, все сам), и к жалости (сами виноваты), и к сочувствию (как можно, он же выше их). Для Арендт сверхчеловек – это «банкрот всей жизни», которому только и остается смотреть на мир со стороны, будучи исключенным из социума, а в награду достается увидеть его и понять. Это похоже на какую-то восточную философию, но я не разбираюсь.

- Айн Рэнд (на мой вкус самая противоречивая авторка): тоже размышляет в поле социально-экономического, но находит причины всех бед противоборствующих (капитализм и социализм) идей в сфере духовного. Христианство «вытравило» из человеческого сознания слово «я», и мы стали убого поклоняться коллективу или выстраивать свою систему ценностей с оглядкой на имущество других (это у нее еще инстаграма не было), не понимая ни себя, ни причин своих поступков. Соответственно, собственное «я» нужно вернуть, радикально отвергая всех и все вокруг, даже собственные чувства подчиняя разуму. Только такой человек свободен, а главный враг свободе – альтруизм, ведь альтруист либо подчиняет свою жизнь другим (попадает в рабство), либо он стремится к власти, чтобы манипулировать другими как будто ради их блага. Так что свобода доступна только у бесчувственным и беспринципным. Это не записывайте, это я эмоционирую.

- Симона де Бовуар: искала и нашла свободу в свободе другого. «Никто не может быть свободен сам по себе», «свободное признание других сознаний» - условие свободы для каждого, поэтому нужна политическая борьба за «взаимную экзистентную эмансипацию», которая приведет к общей свободе, а значит к свободе каждого. Само человеческое существование – это освободительное движение, которое пересоздает себя заново с другими людьми, то есть важно, чтобы каждый человек воспринимал другого как самостоятельного и свободного.

Еще про Бовуар, она по таймингу книги пока не написала «Второй пол», но не думать о нем она не могла. Автор (не заставляйте меня повторять его фамилию) бросает мостик от идеи Арендт о том, что «в условиях реального общественного антисемитизма еврейка может «по-настоящему ассимилироваться, только ассимилируясь и в антисемитизм» к идеи, которая могла принадлежать Бовуар: «любая ассимиляция женского сознания в общество, которое априори обесценивает женщин, означала бы только усвоение им мизогинного характера этого общества».

Я тут вспомнила почти любой женский стендап, который появился как противостояние мужицкому юмору, а в итоге мы получили шутки про баб, которые не умеют водить автомобили, дружить с другими бабами и думать головой, и все это из ртов женщин. Вы должны были бороться со злом, сестры!