🍺Теперь про пиво
«Таков путь» от Selfmade brewery

Я хотела написать про книгу мало слов, а получилось много, потому что на втором абзаце пошел второй бокал карамельного двойного стаута от Selfmade brewery @selfmadebrew. Фиг поймешь этих крафтовиков, на этикетке пиво называется «Way of hero», на обороте «Таков путь», и второе название мне нравится больше. Замечательно мэтчится с прочитанным, и по вкусу тоже.

Сладкая горечь – именно то, что я подобрала бы под восточный колорит и горькую тоску Катиной истории. В бокале пахнет карамелькой, позже раскрывается жареная на костре маршмелинка, но аромат очень простой. Вкус тоже не изобилует оттенками: жженый сахар, но сладость сменяется горечью в послевкусии, и плоскость сладкого профиля укрывается в горечи как в одеяле – шерстяном, колючем, непонятного цвета.

Ай какая находка. Давай дружить, человек из забытой соцсети!

На фоне всех событий пью пиво в баре 451 и думаю, что не буду писать про книжку, которая должна была вернуться из любимого магазина в издательство по указанию из одной чертовой бумажки, но задержится в моей библиотеке. Шутим, что хранить ее буду за семью замками в тайнике в стиральной машине, а читать в закрытом шкафу с фонариком. Какие уж тут шутки. Получается, часть заметок в этом канале будет доступна только в устной форме с глазу на глаз, как у героев из книги, в честь которой назван бар.

Вообще, библиотека мастрида после запретов пополнилась тем, что я и не собиралась читать, вот такой бунт. Цензура в этом смысле смешна и страшна одновременно. А какие она оставляет памятники книжного дизайна! Воображаю, что черные полосочки рисуют не печатные машины, а отряд тетечек в очках лисичкой. Они знают все самые страшные тайны мира, вымарывают их маркером из книжек, и, сжав губы, противостоят тлетворному влиянию пропаганды не тех ценностей.

📖 Сначала про книгу. Алексей Поляринов «Кадавры»

Здесь с первых страниц пугающее сходство с реальностью – в какой бы сеттинг с каким бы зомби-апокалипсисом его не помести, дескрипторы языка выдают сегодняшний день, и эти понятные вещи я упущу, чтобы не тревожить чувство тревоги, которое удается временами усыпить. Я лучше о вечном.

Прекрасное в своей буквальности и совершенно жуткое обличие чувства вины стало возникать в виде природных катаклизмов, которым придумали термин «кадавры» или «мортальные аномалии» - трупы детей восстают из мертвых и стоят себе на месте. При любой попытке их убрать они мстят выбросами соли в почву, губя плодородные земли России. Правда, беда не приходит одна, так что подкосило Россию не столько само явление, к которому люди научились как-то приспосабливаться, сколько человеческие слабости. Потому что приспособиться могут не все, приходят зависть и отчаянье, ситуация накаляется, хорошенько подогревая место гражданской войне. Вот и представьте солянку из ужасов – раздербаненная гражданской войной страна, не в силах справиться с половиной своих территорий, отдает их под окультуривание доброму соседу Китаю, все вокруг конспирологически настроены, потому что сам факт кадавров – вещь государством необъяснимая, а значит – не положено. Наукой заниматься нельзя, зато оккультизмом – сколько угодно. Один человек придумал, что если в голову кадавру вбить гвоздь, то чувство вины, которую (каждый свою) видят люди в кадаврах – уходит. Ну кто подумает в момент отчаянья про какие-то соляные выбросы, и что завтра есть будет нечего, если боль нужно унимать сейчас. А на фоне русско-китайских вывесок Краснодарского края продолжается тихая гражданская война когда-то завоевателей-имперцев и малых народов (адыгейцев). Это я только декорации описала, подождите.

И в весь этот соленый мрак по заданию запрещенного в России, но разрешенного в Китае института приезжает в командировку бывшая ученая, а ныне иммигрант-вокер (вок, лапша – не знаю, есть ли такое слово) Даша, чтобы собрать данные обо всех кадаврах Юга, а на самом деле получается, чтобы пройти путь осознания кошмаров юности, которые обеспечил ей старший брат, по совместительству попутчик в этой экспедиции. И самое интересное вот тут – про мрак души, который невозможно излечить вбиванием гвоздя в кадавра, про нечаянное материнство, которое вообще может не походить на плакаты, рекламирующие пользу роста демографии, про немоту и глухоту близких людей, которые причиняют друг другу боль и делают вид, что ничего не случилось. И ведь выхода нет, Сплин еще пел. Поэтому про пиво.

🍺 Теперь про пиво. «Леший» от Brewlok

Это старая линейка в новом оформлении, но я и в старом не пробовала – выбрала за грибочки и сумасшедшего деда на этикетке, очень этот персонаж вписался бы в мир Кадавров. Так что открываю.

Я ипы не люблю за мыльность вкуса. Здесь мыло не выпирает. Бананчик, цитрусы, все по классике. В аромате водопроводная вода. А вот послевкусие интересное, солидная горчинка - древесная, вяжущая. Вот откуда леший в концепции, реально деревянный вкус после второго глотка. Пили в детстве настой коры дуба от кашля? Вот оно, если пили. На любителя, но интересно.

С посылкой из горячо любимого книжного помимо книжки пришли картинки с котиком, да не простым котиком, а с пивом и книжками! Этот пушистик знает толк в удовольствиях. А вам жутко повезло, если вы в Новосибирске, и можете в Карте мира всамделишно погладить героя наклейки и прикупить книг 😻

Сегодня пиво и книги были не в моей кухне, а в классном пространстве пивоварни AF brew, где была распродажа и разговоры с издательством AD Marginem. Главред Александр Иванов рассказал, почему литература вместе с алкоголем круче, чем без него. Растащила выступление на аргументы в пользу букпейринга и делюсь основным, уже можно наливать.

🍺В литературе у алкоголя два пути - героизация, присущая Хемингуэю и Физжеральду, и очень близкая русскому контексту драма поражения человека от алкоголя. Второе несет в себе теологическую основу. Алкотрип не алкотрип без разговоров с божественным, без появления ангелочков как у Венечки Ерофеева в романе Москва-Петушки. Алко-теология появляется и у Достоевского. Зафиксировали: алкоголь - это про высшие материи.

🍺 Главный вызов для книгоиздания - не то, что вы подумали сейчас, а фигура чтения как таковая. Не многие умеют читать, потому что связывают чтение с процессом понимания сюжета, а это не так важно. Писатель вкладывает в произведение кроме букв и уникальные телесные практики, благодаря которым появляется форма, которая уже заполняется буквами. Отделяя план выражения от плана содержания мы получаем истинное удовольствие от чтения. Например, жестикуляция во время разговора иногда говорит больше, чем слова. И эта авторская идиоматика связана с алкоголем, потому что он дает телесный опыт понимания. Трудно описать словами то, что иногда нужно чувствовать телом. Мне вспоминается короткометражка Вырыпаева «Ощущай: не понимаешь - и не надо понимать, ощущай! А Александр вспоминает повесть Лескова «Железная воля», в которой немец, хорошо знакомый с русской культурой, не понимает, как можно не «жустерить» блины, и умирает от заворота кишок, буквально растолковав инструкцию по правильному поеданию блинов и не поняв телом, а не головой, что такое не «жустерить». Некоторую (если не основную) часть текста нужно понимать телесностью. Зафиксировали.

🍺 Эрнст Юнгер в «Приближении» говорит о том, что нельзя выпивать рядом с механическими приборами, например, часами. Принадлежащие миру точных измерений, эти штуки созданы для того, чтобы мы могли синхронизироваться с другими людьми во времени и пространстве - удобно, но в моменте открытия алгольного телесного опыта совершенно вредно. Алкоголь дает возможность рассинхронизироваться во времени, трансформировать пространство и стать хозяином своего собственного времени и пространства, в этом суть абсолютного счастья. Убираем телефоны, зафиксировали.

🍺 Вкус связан с разговором - Кант говорил, что нельзя ужинать в одиночестве, потому что именно пространство общения создает в принципе понятие вкуса. Поэтому искусству нужны некие институты, сообщества людей и пространства для обсуждения того, что им вместе нравится, и что не нравится, так и возникает представление о вкусе. Замыкаясь в себе и оставаясь со своей «пищей» один на один, мы лишаем себя всякого удовольствия, лишаем себя вкуса (поэтому мы здесь). Зафиксировали.

🍺📖 Включение телесного опыта в эстетическое удовольствие (в нашем случае чтение книг за бокальчиком пива, да еще и обсудив прочитанное и выпитое) позволяет открыть новые грани понимания и наслаждения первым и вторым. Чирс!

Я случайно начала читать параллельно «Семейный лексикон» Наталии Гинзбург и «Кажется Эстер» Кати Петровской, случилась перекличка в моей голове по жанру и общей теме. В обеих книгах общий контекст – евреи во второй мировой, история семьи, а самое главное – язык, который становится непременным условием этих семейных историй. И потом еще пиво будет.

📚 Пока я читала Гинзбург, меня не покидало ощущение легкого недоумения – откуда столько анекдотичности в ужасах происходящего, которые покасательно оставляют царапины на семейном древе, но как будто остаются прочитанными в романе о далеком прошлом. Как, не знаю, читаем мы классиков прошлых эпох, и не то, что бы очень, сочувствуем. Сложно настроить свою эмпатию так, чтобы в эпоху фашизма встроились заботы еврейской семьи о том, что у домашней швеи руки растут не оттуда, как будто бомбежки домов, убийства близких и вообще все, что мы знаем о войне, не могут сломать эту жестяную банку с домашним печеньем или отрезами кружев. К концу книжки она все же трескается, но как будто все и так уже в руинах вокруг, и банке сочувствия не остается. Возможно, в этом есть какая-то терапия – классно, что память может не только губить, но и уберегать от пережитого.

От Семейного лексикона я ждала те только историй, но передачи, собственно, лексикона – языка, который эту память с ее коврижками, правдами и неправдами, формирует. Возможно, идея затерялась в переводе, или я слишком застревала в попытках проникнуться. То ли потому, что автор отказалась от манипуляций на эмоциях (а такая благородная, простите за это, почва), то ли из-за манеры пересказа, которая совсем не стремится сблизить героев и читателя. Моментами кажется, будто мы читаем хроники светской интеллигентной тусовки, все эти сноски о важности персонажа за пределами книжки делают историю немножко википедией, отчего она перестает быть личной, и ей еще сложнее сочувствовать. Возможно, потому, что вся жизнь этих замечательных людей не помещается в сносках.

📚 Весь семейный лексикон в значении именно языка ждал меня в «Кажется Эстер» Кати Петровской. Здесь это все – исследование языка (даже трех – роман написан на чужом писательнице немецком языке о ее русско-украинской семье, затаившей еврейские корни), поиск его влияния на жизнь через поколения, исследования следов языка в памяти и памяти в следах языка, который десятилетиями пытались убить, чтобы спасти себя в то непростое время, когда не только слова, но и сам язык нужно было выбирать с осторожностью. Изучая историю своей семьи и саму себя, Катя Петровская с таким вниманием прислушивается к звучанию и контексту, что пока я читала, я чуть ли не настоящую гордость испытывала за то, что стала свидетелем этого ее пути. И автор все время как будто держала за руку, опираясь на читателя, потому что он и помогает осознать все то, что разузналось.

И про Гинзбург я не договорила. Возможно, она не подпустила меня к себе так близко, потому что использовала отдельные лексические единицы в качестве основы для своих персонажей – мы узнаем их по фразам, которые они любят повторять. Но фрагментарная природа высказываний создает обрывистое, поверхностное понимание героев, дает мало пространства для интерпретации, углубления в чувства. Даже сама автор отстраняется от персонажей-членов ее семьи, не комментируя и не рефлексируя, оставаясь за кавычками цитат. Принципиально другое чувство языка Петровской позволяет ей не описывать персонажей, а вчитываться в них, проводить пространственно-временные параллели и оставлять больше вопросов при поиске ответов. Один кусочек про фикус может рассказать об этом тексте больше, чем я пытаюсь вытащить. Слушая рассказы отца про эвакуацию, Катя вообразила, что для освобождения места в грузовике для ее маленького тогда отца и ее бабушки нужно было вытащить из кузова фикус, и вот этот фикус остался стоять на дороге, и может благодаря нему они выжили, и потом появилась Катя.

«Я была зафиксирована на этом фикусе, меня на нем зафикусировало»

- ну каково! И вопрос о том, был фикус, или нет, остался открытым - вроде бы какая разница, но без него уже не может эта история просто быть. Вот они, коврижки памяти и языка, ну вы поняли.

🍻 Предлагаю взять бокалы на фразе мамы Наталии Гинзбург «Пойду посмотрю, не свергли ли там Муссолини», и испить чего-то затейливого, но узнаваемого. Какого-нибудь ностальгического компота, который оброс воспоминаниями и ассоциациями и стал больше, чем просто компотом. Искать нужно в сауэре, но пойди отыщи состав без гуавы и прочих маракуй. Мне попалась черная смородина и клюква в разных баночках, сдобренные в стиле пастри всяческими сладостями. Я это не очень люблю, но буду чаем запивать.

Coven brewery. Пастри сауэр эль с черной смородиной и грецким орехом

Орех ореховый прям, а черная смородина гасится ванилью и этим орехом в аромате, но остается послевкусием. Аромат ореха мне напоминает что-то пыльное. Но, несмотря на это, пьется легче, чем бокал второго лота.

Пивоварня какая-то загадочная. Этикетки в стиле всех субкультур 2007-го, надпись под стилем типа название “Famous last words”, и вы никогда не догадаетесь, какое техническое название на контрэтикетке. Сюрприз-сюрприз - «Для членов партии» (чивоооо?). Это оставляет смутное ощущение того, что ребята с крутыми прическами позвали тусить за гаражами, и ты думал, нормально Люмен послушаете, а они там вены режут.

Wild hills. Пастри сауэр эль «Клюквенная пастила» с пюре клюквы, пюре яблока и пастилой.

Ну клюква вышла под очень толстым слоем сахара, отдаленно напоминает пенку от варенья. Густой по консистенции и хватит трех глотков, чтобы впасть в углеводную кому. Собственно, пастила в жидком виде, не обманули. Не понимаю, почему для таких сортов нет объема 0,33 - было бы в самый раз.

Живу так в своем вакууме, изредка сдуваю пыль с пивнокнижных заметок и не знаю, что где-то там ребята создали клуб любителей пива и книг, став членом которого можно подписаться на посылки с пивом и книгой 😍😍😍
Каждый месяц они выбирают бестселлер, который хотят читать и обсуждать, и три лучших сорта пива от крафтовиков. На сайте можно купить подписку на один или несколько месяцев, а их букпейринги можно подсмотреть в разделе Previous Boxes. Ну суперская же идея, скажите! Для тех, кто смотрел "Как я встретил вашу маму", сразу говорю - чур моя! Или вместе давайте задумаем подобную прелесть.

Пятая книга подряд попадается мне с объединяющим лейтмотивом советского пространства, детских травм и войны. Я обещаю сделать перерыв, но пока файвоклок с чайным пивом от Red Button Brewery & Ostrovica Brewery и Хеленой Побяржиной.

📚 Сначала про книгу. Хелена Побяржина «Валсарб»

Полумагический, полунастоящий белорусский город Валсарб лежит под плотным полотном фантазий девочки, чьими глазами мы видим то, что доступно всем, и то, что доверяется только ей. Героиня видит призраков – «бывших людей», живших когда-то в тех местах, которые сегодня занимают полные жизни, а потому безразличные к трагедиям мертвых. И только тем доступны их полупрозрачные лики, кто сам ни там, ни сям. Героиня недополучает внимания и любви, зато заполняет эти прорехи фантазией и даром чувствования слов. Девочка любит играть со словами, читая их наоборот, рифмуя и подбирая неочевидные для своего возраста метафоры (на этом я несколько раз спотыкалась, ощущая, что в 6 лет я ела песок, а она вот знает слово диссонанс). Люди вокруг нее живут сами по себе, касаются ее жизни так, как мы можем себе представить чье-то присутствие в детских воспоминаниях: кого-то с нежной любовью, кото-то с тоской, но всех немного туманно и с примесью выдумки, такая несовершенная память. В тексте это несовершенство передается безописательно, само по себе, потому что это такой дневник памяти, собранный из как попало запомнившихся событий в смысле происходящего, оставивший только эмоции и ощущения.

Секреты «бывших людей» терзают героиню кошмарами во сне и наяву. Настолько безрадостны их судьбы, что трудно представить это наяву. Как могло быть, что на соседней улице фашисты организовали еврейское гетто, а вскоре всех его жителей уничтожили? Как представить, что в теперешнем детском саду был нацистский штаб, а на месте парка – кладбище? И что безразличное отношение живых к ушедшим припечатывает к этим местам боль, которая свалилась на маленькую девочку видениями. И рассказать некому, и осмыслить страшно. И все горожане как будто легко с этой болью уживаются. Учительница утверждает, что фашисты в оккупации были добры, а мальчишки разбирают черепа на раскопанном кладбище под карандашницы. Бороться с жаждой жизни живых за горе усопших противоречит логике самой жизни, но как с этим смириться?

Текст завораживает постоянной игрой героини в слова. Это такое тягучее повествование, как варенье из сосновых шишек. Сладкое на ностальгическом сиропе понятных декораций общего советского детства, горький на шишках, которые противоречивый мир набивает героине. Этим роман хорош, есть только ощущение связи автора с рассеянной девочкой, которая не собирает в какое-то подобие стройности свой рассказ, не ведет его из начала в конец, а оставляет течь так, как пойдет, из-за этого текст местами тяжеловесный. Но какая разница, с таким вареньем.

Варенье к чаю подают, но мы тут любим пиво, поэтому я принесла пиво с чаем, представляете!

Теперь про пиво. Beer tea. Tie Guan Yin Green Tea Gose, мудреный и при этом легчайший напиток от коллаборации Red Button Brewery и Ostrovica Brewery

Открываем баночку и ощущаем тооооненький аромат слабого чая с сахаром и лимоном. Если поднести чашку к носу, пробивается грейпфрут, но не четкий фруктовый, а хмелевой. Гозе в стиле читается отчетливо. Солоноватое освежающее пиво с легкой цитрусовой кислинкой, реально отдаленно напоминает холодный черный (?) нейсти, если из него убрать сахар и химию. А в составе пива кроме традиционных ингредиентов сам зеленый чай и кориандр. Ну очень хорошо, так я и гозе полюблю. У Red Button, кстати, есть и просто линейка холодного чая, без пива. Для тех, кто, как и я, в своей почтибезалкогольной эре.

Надо переименовать заметки в пиво, книги и котики, чтобы все любимое было в одном месте. А здесь отдельного восхищения заслуживает не только Тася, но и обложка романа Кормака Маккарти. Вы только посмотрите на этих рыбов, божественные!

Пока я не пью, Weekend выпустил номер про запой и книжки (и фильмы)

Новый — печатный — номер
про запой

— За запой!: Александр Рогожкин и его поиск ответа на вопрос, как выживать, никого не убивая / Ксения Рождественская

— Трезвость особая: «Москва — Петушки» как путь праведника / Юрий Сапрыкин

— Трудно пить богу: как Алексей Герман снял фильм-запой / Игорь Гулин

— Антиалкогольная компания: 10 фильмов про пьянство / Павел Пугачев

— Веселье без шумства: как европейское искусство перестало бояться и полюбило вакханалии / Сергей Ходнев

— Со всей русской безысходностью: как лучшая картина Василия Перова отразила особенности национального запоя / Анна Толстова

— Динамика против статики, запой против самоизоляции: как Лесков обнаружил в «Левше» то, что кому-то нормально, а русскому смерть / Иван Давыдов

— Пьет — значит жив: как запой оказался единственной живой темой «Живого трупа» / Ольга Федянина

— Лас-Вегас—Петушки: как снять фильм, в котором «пить» рифмуется с «играть» / Василий Степанов

— Каждому по наклонностям: режиссеры и их фирменные напитки / Алексей Васильев

Лавка заколлабилась с Букмейтом и выкатила свои варианты букпейринга. Еда, конечно, хорошо, но с пивом было бы вообще бесценно. Следим за законом о запрете продажи алкоголя через интернет, смотрим в окошко..