🍺 Теперь про пиво.

Alaska brewery. Серия Кухни мира. Перу. Севиче гёзе

Вообще я не люблю гёзе никакой, кроме томатного, и я не настолько крейзи, чтобы своими руками за свои деньги покупать РЫБНОЕ ПИВО, но волею случая в моем бокале оказалось оно. Это не самое отбитое пиво из гёзешек – есть и с тушенкой, но пробовать я это не стану.

Жижа цвета грейпфрутового сока с небольшими легкими ошметками красного цвета – если после словосочетания «рыбное пиво» для вас это звучит неаппетитно, то вы правда слишком нежны для этого напитка. На запах томатный сок, если принюхаться – какой-то гуляш.

Чего ожидать от вкуса, если внутри рыбный бульон – да я даже забыла, какой на вкус бульон, здесь, скорее, на вкусовые рецепторы работает фантазия. Но рыба на середине глотка реально чувствуется. Доминирует томатный сок с дополнительной цитрусовой кислинкой неизвестного происхождения, на входе легонько обжигает заявленный в составе чили.
Интересный опыт, но хочется еще раз процитировать героя книжки.

📖 Сначала про книгу

Допрос в нескольких главах, в котором раскрывается сюжет жизни реального свидетеля реальных (страшно подумать) событий 20 века, перемолотого в кремуляторе истории. За исключением нюансов судьба героя повторяет маршрут каждого белоэмигранта, оказавшегося в итоге у дырявой стены НКВД. Все эти нюансы – остросюжетный сериал, и, если бы не архивы, открывшие автору биографию реального человека, ни за что нельзя было бы поверить, что это не фантазия привыкших к сюжетным твистам сценаристов.

Петр Нестеренко – офицер-авиаинженер, ставший директором всех московских кладбищ и первого московского крематория. Витиеватый карьерный путь случился в попытках героя найти логику в алогичной ситуации гражданской войны. В безрезультативных поисках он потерял веру, оставил попытки быть полезным родине и просто в удовольствие таксовал по Парижу. Но в уязвимости скуки по дому и потери любимой, которая не смогла найти применение своим актерским амбициям в эмиграции и вернулась в Россию, он попался в руки большевистскому вербовщику и тоже вернулся: в квази-дом, уже ставшую чужой страну, но с возможностью Веры – не в то, что жизнь может снова стать нормальной, а Веры с большой буквы – возлюбленной героя. К Вере герой обращается в воспоминаниях, высказывая ей все, чего он не мог сказать на допросе, разбавляя формат невыносимых совковых обращений следователя человеческой речью.

Читать жутковато, даже если оставить за скобками всю кухню смерти и революции. Холодок нагоняют не подробности утилизации тел, и даже не то, что крематорий работал круглые сутки, днем принимая обычных трупов, ночью – засекреченных расстрелянных трупов «врагов народов», даже не бытовое холодное обсуждение способа убийства или физиологических подробностей тел, и даже не факт того, что московский крематорий был создан при поддержке той же фирмы, что укомплектовывала лагеря смерти в нацисткой Германии, или что «душегубки» русские прагматики придумали раньше немецких фашистов. Страшнее всего этого – работа пропаганды, которая впилась в еще юный мозг следователя Перепелицы, напрочь отбив любой навык рефлексии. Очень страшно думать, как удалось сделать из людей баранов за столь короткий срок, и насколько это было сделано качественно. Люди заговорили на разных языках и зажили в контекстах разных историй, поделили моральный компас на два. Пожалуйста, мозг, не проводи параллели

🍺 Теперь про пиво

Спасибо придомовому Винлабу за постоянный ассортимент Салденса – эта пивоварня дает стабильный вкус без сюрпризов и приятный выбор сортов, но может это моему дому так везет.

Ореховый стаут прям действительно ореховый – с приятной терпкостью от ореха и тонкой сладостью от жженого солода. Одно немножечко расстраивает – конечно, это вам не жидкий сникерс, молотых орехов в составе нет – это ароматизатор. Но зачем читать состав, если бокал встречает такой шикарной пеной. Не следуйте рекомендациям по наливу пива с этим наклоном бокала и течением по стеклу – половину кайфа потеряете. Наливайте с удобной высоты вертикально, тогда получится очень красивая пенка, которая спадает вниз наподобие Гиннеса, а сверху остается кофейное облако. Правда, пенка очень быстро упадет. Сладость и терпкость на середине языка немного пустеют, зато вкус стабилен на всем бокале, чем не каждый стаут может похвастаться.

Чжан Юэжань «Кокон»

Название – это ровно то, во что я превратилась, пока читала эту книгу. Тоненькой тоненькой ниточкой слова закручиваются в плотную историю, в комплекте с пледом получается прочный кокон – уютный и одновременно жуткий. Из уютного – замечательный неторопливый и внимательный слог, приятная толщина семейной саги, рассказывающая историю трех поколений трех семей. Но тут уже начинается жуткое, потому что эти три семьи сошлись однажды в точке катастрофы, пригвоздились и никак не могут отодраться десятилетия спустя. Гвоздь, став странным и изощренным орудием недоубийства, натурально соединил три семьи, непохожие друг на друга и должные жить в разных мирах.

По порядку. История начинается со встречи двух молодых людей, которые были близкими друзьями в детстве, а потом жизнь их развела, и вот сейчас за бутылочкой вина они разворачивают всю простыню событий за эти не столько уж много лет, и тут я засомневалась, что бутылки вина хватило бы на беседу в 550 страниц. Трудно сказать, зачем была нужна эта форма диалога, но я постаралась об это не спотыкаться, все равно сама автор вспоминает об этой своей задумке только в самом начале и в самом конце. Просто вырезайте серединку как арбузик и наслаждайтесь, там есть чем.

Чжань Юэжань поспорила с Львом Николаевичем, утвердив, что счастливые люди счастливы по-своему, а несчастные похожи друг на друга. В ее истории похожести случаются с судьбами поколений, как будто несчастье – это ген, никак не желающий мутировать.

Два одиноких ребенка, травмированных по самые уши семейной обстановкой, подружились очень крепко и вместе взрослели. Главный герой из глубоко неблагополучной семьи имел одно социальное преимущество – загадочного деда, находящегося в больнице в вегетативном состоянии, за что его семья (бабка и тетка) получали пособие и самоутверждение. Такая привилегия стала доступной благодаря культурной революции, поставившей все с ног на голову, как любая уважающая себя революция, и сделала необразованного солдата директором больницы. Конечно, у такого карьерного взлета не могло не быть противников, и среди высококлассных хирургов, которыми руководил дед, нашлись те, кто придумал загнать ему в висок гвоздь так, чтобы он умер не сразу. Да вот только дед совсем не собирался умирать и завязал вокруг себя кокон событий. Маленький Чэн Гун все детство потратил на поиски преступников, (а выяснилось, что далеко ему ходить не нужно было). Его лучшая подруга – Ли Цзяци – дочь добропорядочных медиков, и с голодранцем Чэн Гуном ей дружить запрещали, поэтому, конечно, она все время проводила вместе с ним и его сомнительной компашкой. Все детство она тоже потратила на поиски – любви своего отца, который оставил семью ради другой женщины. А женщина эта – запретная любовь юности отца Ли Цзяци, так что девочка пошла по его стопам, сама того не зная. Но эта женщина важна не только ролью разлучницы – она тоже ниточка, которая тянется от гвоздя в дедовом виске. И это только завязка детективной канвы, а ведь это еще и семейная сага, и роман взросления.

Найдя все или почти все ответы на волнующие вопросы, можно ли получить удовлетворение? Как у самурайского пути здесь важнее то, что попадалось по дороге. Вряд ли Ли Цзяци, собрав по крупицам всю папину историю, исцелилась от недостатка любви. А разгадка семейной истории Чэн Гуна, скорее, ужесточила его сердце сильнее, чем до этого уже постарались общество и домочадцы. Все стали только несчастнее, вот и сказочке конец, пошлите пить пиво.

🍺 Теперь про пиво

Для букпейринга я искала пиво со вкусом отчаянья и безысходности, но в отличие от вина и крепких алкогольных напитков пиво начисто лишено депрессивного вайба, особенно крафтовое. Как можно романтично тосковать, когда в крафтовом ассортименте один вкус безумнее другого, я уже молчу про дизайн этикеток. Поэтому букпейринг сложился компенсирующий.

В Брюмен пастри стауте нет совсем уж дикого безумства – наоборот, спокойный баланс и, несмотря на жизнерадостные ингредиенты вроде кокоса и апельсина, вкус не просит пуститься в пляс, а говорит такой – возьми бокальчик, сядь поглубже в кресло, глаза закрой. Вдохни легкий аромат кофейного ликера и какао, приправленного апельсинкой. На первом глотке почувствуй кофеек, на втором он уйдет и из аромата, и из вкуса, уступит место красному спелому апельсину и деликатной ванили. А ты такой – стоп-стоп, куда делось все жженое и кофейное, свойственное стаутам. А оно тебе из бокала – пщщ тих-тих, отпусти, расслабься, не суетись. После такой книги тебе все равно суетиться не захочется, вот и не задавай лишних вопросов.

📖 Сначала про книгу
Екатерина Манойло «Отец смотрит на Запад»

В жизни Кати спорят две страшилки, кто кого страшней – московское настоящее со злым арендатором, ипотекой, неопределенностью и одиночеством, или сельская реальность прошлого с дикими нравами патриархального общества, оживающим призраком брата и беспринципной жадной родственной семейкой.

Кажется, и то, и другое – два района одного ада. Первый – огромный, холодный и в вечной стройке, второй – тесный, жаркий и в вечной разрухе. И только одна соломинка спасает героиню из этих двух мраков – диктофон, инструмент Катиного призвания. По сути, это все, что мы знаем о ней взрослой. Единственный кирпичик ее личности, не тронутый разрухой детских и взрослых травм – классная профессия звукорежиссера в киностудии. Я бы побольше узнала про Катю, потому что вся адская круговерть, особенно уродливая живописная в ее сельской части, затмила вообще все. Там такая квинтэссенция российской хтони, бурлящая в бинациональной смеси религий, жизненных укладов, пейзажей, мод и всепоглощающей бедности, что потерять здесь человека ничего не стоит. Зато как ярко на этом фоне проступает призрак, он вписывается так органично, как будто должен тут быть, и никакая это не сказка.

По порядку сюжета Катя устает зависеть от агрессивного арендодателя и задумывается о продаже бабушкиного дома, где она провела большую часть детства. Средств, конечно, не хватает, и тут в ее жизни возникает тетка с новостью о наследстве – из другой части ее детства, которую она провела в глухой деревне на краю российской и казахской географий. Это важно, потому что граница прошла не только по деревне, но и по семье Кати – мать русская, отец казах. Родиться девочкой-первенцем в семье означало горе, по традиции девочка даже имя получить не может. Рождение сына принесло счастье семье, но ненадолго. Мальчик умер (и стал призраком), не научившись толком разговаривать, и это стало началом конца семьи. Брошенная отцом и матерью девочка росла сорняком, пока ее не нашла бабушка и не увезла в Москву. Отец, несмотря на крайне эпизодическое участие в жизни дочери и выраженное безразличие к ней навсегда остался ключевой фигурой в жизни Кати и влез даже в название книги. И вот тут так хочется применить обобщение про то, как важен отец для девочек (для мальчиков, наверняка, тоже, но пока не о них), но это повод для заметки от психолога.

Кате придется вернуться в прошлое, практически переродиться, чтобы понять, что сила наполовину выдуманного отца не поможет ей противостоять кошмарам реальности. А кто поможет – да никто, кроме нее самой. Мне нравится, что в конце истории нет такой очевидной морали, я ее додумала. Все заканчивается отрезвляющим и очень настоящим, человеческим сомнением в том, что стоит за благодарностью и чувством долга.

🍺Теперь про пиво
«Таков путь» от Selfmade brewery

Я хотела написать про книгу мало слов, а получилось много, потому что на втором абзаце пошел второй бокал карамельного двойного стаута от Selfmade brewery @selfmadebrew. Фиг поймешь этих крафтовиков, на этикетке пиво называется «Way of hero», на обороте «Таков путь», и второе название мне нравится больше. Замечательно мэтчится с прочитанным, и по вкусу тоже.

Сладкая горечь – именно то, что я подобрала бы под восточный колорит и горькую тоску Катиной истории. В бокале пахнет карамелькой, позже раскрывается жареная на костре маршмелинка, но аромат очень простой. Вкус тоже не изобилует оттенками: жженый сахар, но сладость сменяется горечью в послевкусии, и плоскость сладкого профиля укрывается в горечи как в одеяле – шерстяном, колючем, непонятного цвета.

Ай какая находка. Давай дружить, человек из забытой соцсети!

На фоне всех событий пью пиво в баре 451 и думаю, что не буду писать про книжку, которая должна была вернуться из любимого магазина в издательство по указанию из одной чертовой бумажки, но задержится в моей библиотеке. Шутим, что хранить ее буду за семью замками в тайнике в стиральной машине, а читать в закрытом шкафу с фонариком. Какие уж тут шутки. Получается, часть заметок в этом канале будет доступна только в устной форме с глазу на глаз, как у героев из книги, в честь которой назван бар.

Вообще, библиотека мастрида после запретов пополнилась тем, что я и не собиралась читать, вот такой бунт. Цензура в этом смысле смешна и страшна одновременно. А какие она оставляет памятники книжного дизайна! Воображаю, что черные полосочки рисуют не печатные машины, а отряд тетечек в очках лисичкой. Они знают все самые страшные тайны мира, вымарывают их маркером из книжек, и, сжав губы, противостоят тлетворному влиянию пропаганды не тех ценностей.

📖 Сначала про книгу. Алексей Поляринов «Кадавры»

Здесь с первых страниц пугающее сходство с реальностью – в какой бы сеттинг с каким бы зомби-апокалипсисом его не помести, дескрипторы языка выдают сегодняшний день, и эти понятные вещи я упущу, чтобы не тревожить чувство тревоги, которое удается временами усыпить. Я лучше о вечном.

Прекрасное в своей буквальности и совершенно жуткое обличие чувства вины стало возникать в виде природных катаклизмов, которым придумали термин «кадавры» или «мортальные аномалии» - трупы детей восстают из мертвых и стоят себе на месте. При любой попытке их убрать они мстят выбросами соли в почву, губя плодородные земли России. Правда, беда не приходит одна, так что подкосило Россию не столько само явление, к которому люди научились как-то приспосабливаться, сколько человеческие слабости. Потому что приспособиться могут не все, приходят зависть и отчаянье, ситуация накаляется, хорошенько подогревая место гражданской войне. Вот и представьте солянку из ужасов – раздербаненная гражданской войной страна, не в силах справиться с половиной своих территорий, отдает их под окультуривание доброму соседу Китаю, все вокруг конспирологически настроены, потому что сам факт кадавров – вещь государством необъяснимая, а значит – не положено. Наукой заниматься нельзя, зато оккультизмом – сколько угодно. Один человек придумал, что если в голову кадавру вбить гвоздь, то чувство вины, которую (каждый свою) видят люди в кадаврах – уходит. Ну кто подумает в момент отчаянья про какие-то соляные выбросы, и что завтра есть будет нечего, если боль нужно унимать сейчас. А на фоне русско-китайских вывесок Краснодарского края продолжается тихая гражданская война когда-то завоевателей-имперцев и малых народов (адыгейцев). Это я только декорации описала, подождите.

И в весь этот соленый мрак по заданию запрещенного в России, но разрешенного в Китае института приезжает в командировку бывшая ученая, а ныне иммигрант-вокер (вок, лапша – не знаю, есть ли такое слово) Даша, чтобы собрать данные обо всех кадаврах Юга, а на самом деле получается, чтобы пройти путь осознания кошмаров юности, которые обеспечил ей старший брат, по совместительству попутчик в этой экспедиции. И самое интересное вот тут – про мрак души, который невозможно излечить вбиванием гвоздя в кадавра, про нечаянное материнство, которое вообще может не походить на плакаты, рекламирующие пользу роста демографии, про немоту и глухоту близких людей, которые причиняют друг другу боль и делают вид, что ничего не случилось. И ведь выхода нет, Сплин еще пел. Поэтому про пиво.

🍺 Теперь про пиво. «Леший» от Brewlok

Это старая линейка в новом оформлении, но я и в старом не пробовала – выбрала за грибочки и сумасшедшего деда на этикетке, очень этот персонаж вписался бы в мир Кадавров. Так что открываю.

Я ипы не люблю за мыльность вкуса. Здесь мыло не выпирает. Бананчик, цитрусы, все по классике. В аромате водопроводная вода. А вот послевкусие интересное, солидная горчинка - древесная, вяжущая. Вот откуда леший в концепции, реально деревянный вкус после второго глотка. Пили в детстве настой коры дуба от кашля? Вот оно, если пили. На любителя, но интересно.

С посылкой из горячо любимого книжного помимо книжки пришли картинки с котиком, да не простым котиком, а с пивом и книжками! Этот пушистик знает толк в удовольствиях. А вам жутко повезло, если вы в Новосибирске, и можете в Карте мира всамделишно погладить героя наклейки и прикупить книг 😻

Сегодня пиво и книги были не в моей кухне, а в классном пространстве пивоварни AF brew, где была распродажа и разговоры с издательством AD Marginem. Главред Александр Иванов рассказал, почему литература вместе с алкоголем круче, чем без него. Растащила выступление на аргументы в пользу букпейринга и делюсь основным, уже можно наливать.

🍺В литературе у алкоголя два пути - героизация, присущая Хемингуэю и Физжеральду, и очень близкая русскому контексту драма поражения человека от алкоголя. Второе несет в себе теологическую основу. Алкотрип не алкотрип без разговоров с божественным, без появления ангелочков как у Венечки Ерофеева в романе Москва-Петушки. Алко-теология появляется и у Достоевского. Зафиксировали: алкоголь - это про высшие материи.

🍺 Главный вызов для книгоиздания - не то, что вы подумали сейчас, а фигура чтения как таковая. Не многие умеют читать, потому что связывают чтение с процессом понимания сюжета, а это не так важно. Писатель вкладывает в произведение кроме букв и уникальные телесные практики, благодаря которым появляется форма, которая уже заполняется буквами. Отделяя план выражения от плана содержания мы получаем истинное удовольствие от чтения. Например, жестикуляция во время разговора иногда говорит больше, чем слова. И эта авторская идиоматика связана с алкоголем, потому что он дает телесный опыт понимания. Трудно описать словами то, что иногда нужно чувствовать телом. Мне вспоминается короткометражка Вырыпаева «Ощущай: не понимаешь - и не надо понимать, ощущай! А Александр вспоминает повесть Лескова «Железная воля», в которой немец, хорошо знакомый с русской культурой, не понимает, как можно не «жустерить» блины, и умирает от заворота кишок, буквально растолковав инструкцию по правильному поеданию блинов и не поняв телом, а не головой, что такое не «жустерить». Некоторую (если не основную) часть текста нужно понимать телесностью. Зафиксировали.

🍺 Эрнст Юнгер в «Приближении» говорит о том, что нельзя выпивать рядом с механическими приборами, например, часами. Принадлежащие миру точных измерений, эти штуки созданы для того, чтобы мы могли синхронизироваться с другими людьми во времени и пространстве - удобно, но в моменте открытия алгольного телесного опыта совершенно вредно. Алкоголь дает возможность рассинхронизироваться во времени, трансформировать пространство и стать хозяином своего собственного времени и пространства, в этом суть абсолютного счастья. Убираем телефоны, зафиксировали.

🍺 Вкус связан с разговором - Кант говорил, что нельзя ужинать в одиночестве, потому что именно пространство общения создает в принципе понятие вкуса. Поэтому искусству нужны некие институты, сообщества людей и пространства для обсуждения того, что им вместе нравится, и что не нравится, так и возникает представление о вкусе. Замыкаясь в себе и оставаясь со своей «пищей» один на один, мы лишаем себя всякого удовольствия, лишаем себя вкуса (поэтому мы здесь). Зафиксировали.

🍺📖 Включение телесного опыта в эстетическое удовольствие (в нашем случае чтение книг за бокальчиком пива, да еще и обсудив прочитанное и выпитое) позволяет открыть новые грани понимания и наслаждения первым и вторым. Чирс!

Я случайно начала читать параллельно «Семейный лексикон» Наталии Гинзбург и «Кажется Эстер» Кати Петровской, случилась перекличка в моей голове по жанру и общей теме. В обеих книгах общий контекст – евреи во второй мировой, история семьи, а самое главное – язык, который становится непременным условием этих семейных историй. И потом еще пиво будет.

📚 Пока я читала Гинзбург, меня не покидало ощущение легкого недоумения – откуда столько анекдотичности в ужасах происходящего, которые покасательно оставляют царапины на семейном древе, но как будто остаются прочитанными в романе о далеком прошлом. Как, не знаю, читаем мы классиков прошлых эпох, и не то, что бы очень, сочувствуем. Сложно настроить свою эмпатию так, чтобы в эпоху фашизма встроились заботы еврейской семьи о том, что у домашней швеи руки растут не оттуда, как будто бомбежки домов, убийства близких и вообще все, что мы знаем о войне, не могут сломать эту жестяную банку с домашним печеньем или отрезами кружев. К концу книжки она все же трескается, но как будто все и так уже в руинах вокруг, и банке сочувствия не остается. Возможно, в этом есть какая-то терапия – классно, что память может не только губить, но и уберегать от пережитого.

От Семейного лексикона я ждала те только историй, но передачи, собственно, лексикона – языка, который эту память с ее коврижками, правдами и неправдами, формирует. Возможно, идея затерялась в переводе, или я слишком застревала в попытках проникнуться. То ли потому, что автор отказалась от манипуляций на эмоциях (а такая благородная, простите за это, почва), то ли из-за манеры пересказа, которая совсем не стремится сблизить героев и читателя. Моментами кажется, будто мы читаем хроники светской интеллигентной тусовки, все эти сноски о важности персонажа за пределами книжки делают историю немножко википедией, отчего она перестает быть личной, и ей еще сложнее сочувствовать. Возможно, потому, что вся жизнь этих замечательных людей не помещается в сносках.

📚 Весь семейный лексикон в значении именно языка ждал меня в «Кажется Эстер» Кати Петровской. Здесь это все – исследование языка (даже трех – роман написан на чужом писательнице немецком языке о ее русско-украинской семье, затаившей еврейские корни), поиск его влияния на жизнь через поколения, исследования следов языка в памяти и памяти в следах языка, который десятилетиями пытались убить, чтобы спасти себя в то непростое время, когда не только слова, но и сам язык нужно было выбирать с осторожностью. Изучая историю своей семьи и саму себя, Катя Петровская с таким вниманием прислушивается к звучанию и контексту, что пока я читала, я чуть ли не настоящую гордость испытывала за то, что стала свидетелем этого ее пути. И автор все время как будто держала за руку, опираясь на читателя, потому что он и помогает осознать все то, что разузналось.

И про Гинзбург я не договорила. Возможно, она не подпустила меня к себе так близко, потому что использовала отдельные лексические единицы в качестве основы для своих персонажей – мы узнаем их по фразам, которые они любят повторять. Но фрагментарная природа высказываний создает обрывистое, поверхностное понимание героев, дает мало пространства для интерпретации, углубления в чувства. Даже сама автор отстраняется от персонажей-членов ее семьи, не комментируя и не рефлексируя, оставаясь за кавычками цитат. Принципиально другое чувство языка Петровской позволяет ей не описывать персонажей, а вчитываться в них, проводить пространственно-временные параллели и оставлять больше вопросов при поиске ответов. Один кусочек про фикус может рассказать об этом тексте больше, чем я пытаюсь вытащить. Слушая рассказы отца про эвакуацию, Катя вообразила, что для освобождения места в грузовике для ее маленького тогда отца и ее бабушки нужно было вытащить из кузова фикус, и вот этот фикус остался стоять на дороге, и может благодаря нему они выжили, и потом появилась Катя.

«Я была зафиксирована на этом фикусе, меня на нем зафикусировало»

- ну каково! И вопрос о том, был фикус, или нет, остался открытым - вроде бы какая разница, но без него уже не может эта история просто быть. Вот они, коврижки памяти и языка, ну вы поняли.

🍻 Предлагаю взять бокалы на фразе мамы Наталии Гинзбург «Пойду посмотрю, не свергли ли там Муссолини», и испить чего-то затейливого, но узнаваемого. Какого-нибудь ностальгического компота, который оброс воспоминаниями и ассоциациями и стал больше, чем просто компотом. Искать нужно в сауэре, но пойди отыщи состав без гуавы и прочих маракуй. Мне попалась черная смородина и клюква в разных баночках, сдобренные в стиле пастри всяческими сладостями. Я это не очень люблю, но буду чаем запивать.

Coven brewery. Пастри сауэр эль с черной смородиной и грецким орехом

Орех ореховый прям, а черная смородина гасится ванилью и этим орехом в аромате, но остается послевкусием. Аромат ореха мне напоминает что-то пыльное. Но, несмотря на это, пьется легче, чем бокал второго лота.

Пивоварня какая-то загадочная. Этикетки в стиле всех субкультур 2007-го, надпись под стилем типа название “Famous last words”, и вы никогда не догадаетесь, какое техническое название на контрэтикетке. Сюрприз-сюрприз - «Для членов партии» (чивоооо?). Это оставляет смутное ощущение того, что ребята с крутыми прическами позвали тусить за гаражами, и ты думал, нормально Люмен послушаете, а они там вены режут.

Wild hills. Пастри сауэр эль «Клюквенная пастила» с пюре клюквы, пюре яблока и пастилой.

Ну клюква вышла под очень толстым слоем сахара, отдаленно напоминает пенку от варенья. Густой по консистенции и хватит трех глотков, чтобы впасть в углеводную кому. Собственно, пастила в жидком виде, не обманули. Не понимаю, почему для таких сортов нет объема 0,33 - было бы в самый раз.