«Опосредованно» Сальникова и «Ищу человека» Jaws

Букпейринг сложился сначала по банальному признаку землячества автора и пивоварни, но на деле мэтч оказался глубже. Мрачноватый уральский автор, хтонь которого выбирается из тривиальных бытовых и даже комичных штук, и неожиданно хтоническая линейка бельгийских элей, выбивающаяся из жизнерадостной калифорнийской концепции всей пивоварни. Короче есть тут что-то общее, сейчас расскажу.

📖 Сначала про книгу.

Это Урал параллельной Вселенной – особо чувствительный к словам Тагил и Екатеринбург, в котором существуют два вида поэзии – официально разрешенная – та, что изучается в школе, которой может оперировать политика и религия, не боясь последствий поэтического экстаза, и официально запрещенная – та, за чтение, сочинительство и распространение которой можно сесть, а поэтический экстаз подразделяется на разные виды кайфа с сопутствующими ломками и зависимостью. В общем, полный набор наркотических веществ из привычного нам мира, и это так забавно, потому что, ну правда ведь, звучит похоже на правду: под впечатлением от мастерски зарифмованных строк можно и вдохновиться на что-то вредное для государственного устройства, и прозреть, и стать слишком счастливым или слишком несчастным, что выбивает употребляющего «литру» из удобного среднестатистического человека. На такой гиперболе замешан мир, в остальном ничем не отличающийся от нашего в отрезке от девяностых до начала десятых.

Главная героиня Лена вляпалась в литру по самое немогу: однажды попробовав прочитать, стала сама сочинять, причем настолько успешно, что выбилась в криминальные авторитеты с узнаваемым почерком, а потом пришлось это как-то встраивать в обычную жизнь учительницы математики, матери двоих (на самом деле больше) детей, жены блудливого мужа, нелюбимой дочери озлобленной на нее матери и остальных неприметных социальных ролей. Вообще у Сальникова как будто есть склонность к таким женщинам: Лена и Петрова будто сестры – обе снаружи такие ботанички в кардиганах в книжной пыли, классические филологини (то, что Лена учитель математики – не в счет, а Петрова вообще библиотекарь), а внутри одна почти наркобарон, вторая почти маньяк. Специфические, в общем, вкусы у автора.

И это не единственный прикол, который меня отослал к «Петровым в гриппе», с которым у меня субъективно не сложилось. Кажется, будто героям романов Сальникова очень тесно в мире бытовых предметов, они не совсем понимают, как тут оказались. Ладно Петровы, они в гриппе, что с них взять. Ну вот Лена просто живет не в ладах и с людьми, и с предметами, она настолько грубовато-угловата, что как будто ударяется об окружение, взаимодействует с ним конфликтно и неловко, живет в своей голове, а реальность со всеми атрибутами из мужа-детей-родителей просто есть.

И вот эта несостыковка и непринятие как будто в самом языке находят выражение. Он полон мелочей и сравнений, которые покасательно проходят по героям, но не делают их ближе. Мы Лену почти всю книгу наблюдаем как в витрине, в нее сложно вжиться – может потому, что автор почти не дает ей монологов, а в тех немногих не дает местоимения «я». Но все меняется, когда героиня взрослеет и впускает если не мир в себя, то себя в мир, как будто пазл из ее личных уголков и неровностей мира складывается в единую картинку после того, как она принимает свою идентичность (возможно, к этому ее подтолкнул каминг-аут дочери?) Да, она сочиняет стишки, и именно поэтому ее жизнь такая и никакая другая, поэтому она знает интересных людей, поэтому у нее странная, но счастливая семейная жизнь, поэтому даже в однообразной работе она умеет находить удовольствие. С этим принятием на жалких последних страничках книги начинается кайф от текста, потому что сам язык тоже сглаживается.

Пожалуйста, скажите, что вы тоже это почувствовали, и это не только у меня в голове. Текст как будто по структуре рефлексивный, такое бывает вообще? Филологи, сторонитесь и настораживайтесь, я возможно что-то изобрела.

А вообще, если учесть, что Сальников нахулиганил с формой с самого оглавления, которое зарифмовал (прикольно!), то нечего удивляться такому изящному развитию текста вместе с героиней, особенно с учётом того, какую роль играет текст в ее жизни.

🍺 Теперь про пиво

Jaws известны далеко за пределами Екатеринбурга своим абсолютным хитом – Атомной прачечной. Я не сильно совру, если скажу, что именно Прачечная популяризировала в массах ипу как жанр. Флагманская серия – это серфинговый вайб. И откуда там взялась мрачная коллаба с бельгийской пивоварней? Вместо легкомысленного леттеринга на этикетке смерть с косой монах, вместо инфантильных фруктовых вкусов сауэров и ип - выдержанный в винных бочках эль. Я не очень знаток (вы разочарованы?) в классических европейских сортах, поэтому не знаю, какие оттенки должна давать бельгийскость в чистом виде, а что подсажено осадком винных бочек, но в бокале получается натурально клей момент. Я попробовала красный эль и пэйл-эль. Красный очень насыщенный, винная ароматика очень клеевая, но под слякотную осень мне зашло прекрасно. А белая версия – пэйл-эль – очень похож по вкусу на сухой яблочный сидр, но вы не обязаны верить моим вкусовым сосочкам.

📖 Сначала про книгу

Ондин Хайят – французская писательница армянского происхождения, книга – история личная, частично документальная – о том, как сказываются травмы, нанесенные десятилетия назад, на поколениях после, о том, как наследуется ненависть и обида. Для меня, кроме истории отношений отцов и детей, мужчины и женины, творческих поисков и сомнений, эта книга оказалась еще и детективом – что из написанного принадлежит автору? Сейчас поясню.

Молодая женщина (запомните это словосочетание) теряет горячо любимую бабушку и наследует ее парфюмерный бизнес. У нее сложные отношения с родителями, ее партнер – абьюзер по учебнику, она не уверена в том, что справится с бабушкиной империей. И во всех этих сумятицах она находит бабушкино письмо, которое ведет ее к дневникам. В этих тетрадях описана история женщины, которая в детстве столкнулась с геноцидом армянского населения и всеми сопутствующими ужасами – сексуализированным насилием, сиротством, одиночеством, нищетой, депрессией. Я подробнее еще расскажу о тетрадях, потому что они заслуживают внимания. Время от времени героиня прерывает чтение и возвращается в свою жизнь, что делает структуру книги разорванной во времени. Но она очень четко разделена на главы, и главы с тетрадями я хочу вырвать, подарить им другую обложку, чтобы они занимали почетное место в сердечной библиотеке. А остальное выбросить.

Обозлилась я на героиню нашего дня не из-за самой героини, а из-за плоскости автора. С первых строк я злилась и не верила, что это реально так задумано, смотрите сами. Талин, 37 лет, мечтательная и чувствительная, пренебрегает социальными условностями, одета в платье с цветочками, подаренное бабушкой. Элен, мать Талин, 79 лет, чопорная, идеальная, не долюбила Талин, одета элегантно. Отец, бизнесмен, слишком практичный, чтобы давать волю чувствам или вообще чувствовать, одет в костюм. Я почти ничего не пропустила, это реально вот так в лоб появляются герои книги на первых же страницах, можно подумать, что я читаю сценарий сериала с пометками для продакшена. Дальше еще интереснее. Так совпало, что эту часть я читала 27 октября, в международный день плюшевых медведей и шампанского. Я решила, что этот день должен считаться днем кринжовых подкатов и гуглила самые стремные сладкие фразочки для своего парня. Собственно, вместо гугла я могла воспользоваться романом, зацените. Мужчина-брюнет подошел к Таллин сзади и низким голосом сказал: «Я часто задавался вопросом, одни ли мы во Вселенной. Как вы думаете?» Это победа, я считаю. И пора вспомнить «молодую женщину». Во всех частях про Таллин автор называет героиню по имени, ну а потом, в борьбе с повторениями, появляется «молодая женщина». Через каждое предложение, я не преувеличиваю. Эта скупость языка страшно бесит.

Что еще расстраивает – это заточение такой чувственной во всех смыслах профессии как парфюмер в эту плоскость языка. Да, ароматы описаны миллионом прилагательных. Таллин использует запахи для восприятия мира и для ухода от него, и в этом такой поэтический потенциал! Но что-то идет не так и становится просто набором прилагательных.

Теперь о хорошем. Тетради (маленький спойлер) -> прабабушки Таллин – это песня, мед с доставкой в мозг. Мало того, что сама история, поразительно откровенная (мне не часто хочется цитировать, но вдруг вы читать не будете – вот как героиня переживает перед первым причастием: «Я уже начала потеть, но изо всех сил старалась как-то с этим совладать, потому что, приобщаясь к святости, потеть нельзя». Ну это же прекрасно!) и откровенно ужасающая, не может оставить дышать ровно, она еще и написана автором, которая по роману поэт, то есть прямо видно, что эта биография, написанная другим человеком. И по стилистике, и по богатству языка, и по структуре (в ровный рассказ втыкаются сноски курсивом, наполненные эмоциями героини – «Бог, я убью тебя»). Здесь и тоска, зашитая в упорное принятие судьбы, как у Бронте, и какая-то детская невинность Брэдбери, и поэтичность Маркеса. А потом тетрадь заканчивается, и начинается эпизод бульварной прессы. Не имею ничего против, но я этого не ждала.

🍺 Теперь про пиво

Destiny's Fruits Берлинер Сауэр Фрут Эль – сложносочиненное название стиля. Очень аппетитное сочетание фруктов скромно заявлено на этикетке – манго, персик, личи и крыжовник. По ощущениям экзотика должна задавить крыжовник, но на деле там другой фрукт всплыл.

Первый глоток открывается мощной ароматикой, приятной очень яркой кисло-сладкой основой не пойми какого фрукта, и это интересно раскатывать на языке, разгадывать. Но не дольше, чем до половины бокала. Потом фрукты превращаются в тыкву томат, появляется горький неприятный запах жженой резины. Полнота тела, которая и так не особо выдавалась, уходит с первыми пузырьками, послевкусие как от салата с квашеной капустой и томатами. А в глотке грейпфрут. Такой вот фьюжн!

Взяла еще один сорт в линейке - Leaf your life. Смузи со шпинатом и ментолом, очень уж интригует сочетание.
В соответствии со смузевым стилем напиток густой, но очевидные ошметки пюре не очень аппетитные. Запах - как будто разворачиваешь нелюбимую мятную бабушкину карамельку в детстве. Вроде и не съесть нельзя - это же конфета, и есть невкусно. В глотке та же карамелька и немного сироп от кашля. Но я кашляю, так что пью с надеждой.

📖 Джули Оцука "Пловцы"

Я сто раз садилась за заметки о Пловцах, но они никак не собирались в кучу, распадались на кусочки, потому что книга такая, я не виновата.

Текст такой жиденький (сравнение само напросилось), но тематика крутейшая – о том, что мир существует в нашей голове, и что с ним происходит, когда что-то случается с головой.

Собственно, о пловцах первая часть книги – здесь мы погружаемся в бассейную жизнь как в шумный улей. Невидимый рассказчик ведет нам экскурсию по отрывкам судеб и мотиваций тех, кто здесь обитает. Никто особо не выделяется, здесь нет персонажа – появляется он только тогда, когда из бассейна всех выгоняет наружу таинственное роковое, но банальное обстоятельство – трещина на дне, которая всех сначала пугает, потом примиряет с необходимостью возвращения к реальной жизни вне бассейна. Это уже вторая, переломная во всех смыслах часть книги. Начиная с этого момента мы узнаем, что героиня книги – Элис – бабулечка с развивающейся деменцией. Здесь бассейн исчезает, и очень жаль – такое большое пространство для метафор.

Вторая часть с явным присутствием Элис и ее ускользающим сознанием написана в том же отсутствии линейного повествования. Какие-то мелочи, обрывки мыслей. Мне понравилась такая форма без рефлексии и ретроспективы, неизбежной при классическом нарративе. Живенькая жизнь как она есть. Классно еще то, что количество деталей и самой Элис в этих деталях сокращается вместе с ее угасанием памяти о них. Обожаю, когда стиль работает на идею, особенно на такую пугающую идею.

Чем меньше мы видим Элис, тем больше знакомимся с ее жизнью извне, через ее дочь и мужа. Тут автор обращается к «нам» напрямую, в лоб, я даже чуть-чуть ощутила вину и безысходность, которые должны ощущать родственники Элис. При этом «нас» как бы все еще нет, есть только бабушка, которую мы теперь узнаем нашими глазами дочери, чью оптику приобрел невидимый рассказчик.

Кажется, что главный герой книги даже не Элис, не оставленная за скобками дочь, точно не человеческий суп в бассейне – а треклятая трещина. Случается какой-то порог, который делит все на до и после, и такая простая, но въедливая метафора поселяется в сухом остатке впечатлений больше, чем все коллизии разума Элис.

Раздражающее ощущение недоделки какой-то есть. Я решила оставить заметку вот так тоже, и не писать про пиво (хоба!) 🍻

У меня не получается читать сезонные книжки - может сказывается нехватка клетчатого пледа, глубокого кресла и камина. Но вот пить сезонное пиво получается здорово, поэтому сегодня букпейринг без бук. А в прошлый раз было без пива, поэтому держу баланс.

🍺 East&West, зимний эль от Горьковской пивоварни

Цвет горчичного меда, аромат фисташки, как обещает этикетка, и медовый, который обещают цвет и сами ожидания от новогоднего эля.

Солод поджаренный с маршмелинкой, которую подержали над свечкой, даже что-то банановое, если побулькать. Мягкое, обволакивающее, с лёгкой искринкой пряностей, которые приятной горчинкой остаются в послевкусии, мммм.

В составе завтрак здорового человека: овсянка, мед, настоящая пахлава, а в ней оливковое масло! Вот откуда это ласковое чувство бабушкиного одеяла, если бы оно было пивом.

Я пью его тёплым и верю, что так оно лучше раскрывается, а ещё оно лёгкое, так что от буйства вкуса не устаешь на середине бокала, потому что буйство это очень деликатное. Ну что за прелесть!

Я, снова я и мы со мной пытались склеиться в одно после книжки Вьет Тхань Нгуэна рыбным пивом, но только хуже сделали.

📖 Сначала про книжку

Вьет Тхань Нгуэн «Преданный»

Нет вообще никакого смысла описывать сюжет, он намазан по страничкам тоненько как хлебушек икрой на НГ и укладывается в маленький абзац. Приехал человек из Вьетнама во Францию в качестве беженца и закрепился там в качестве наркоторговца, имея достаточно связей и оснований, которые спрятала первая книжка. Рваными кусочками между рефлексией и философскими пассажами (спасибо за источники, можно нагуглить хороший список чтения левого уклона) мы узнаем, что наш рассказчик – двойной агент: снаружи капиталист, внутри коммунист, а по сути сам не уверен, кто, что в условиях гражданской войны опасно для жизни на родине. Раздвоение у героя происходит не только по воле службы, но вообще по всем фронтам. Дальше сюжет со всем его гангстерским пафосом – пушки, наркотики, оргии – вообще не очень важен – с таким-то героем, в одном котором их целых два.

Рассказчик чаще беседует не с каким-то там читателем, а со второй стороной своей личности, иногда объединяясь в коллективное (двое это уже коллектив или еще нет?) «я, еще я, и мы со мной». Оснований для такого раздвоения у героя очень много, начиная с его происхождения (отец француз-священник, растливший мать-вьетнамку), заканчивая воспитанием диалектикой и условиями гражданской войны, в которой невозможно выбрать меньшее из двух зол (с одной стороны колонизаторы-французы, с другой стороны империалисты-американцы). Сама основа личности, еще даже не имея возможности быть отрефлексированной, дробится на двое до рождения этой самой личности – раздербаненная сверхдержавами маленькая родина и смешение крови, сделавшее его «ублюдком». В этом происхождении и проклятье героя, и его кайф, он находит секрет выживания в суперсиле раздвоения.

Правда, найти идентичность (а с ней и ответ на вопрос «кто я», без которого нашему склонному к порядку мозгу приходится не просто), оформленную и единую, уже никогда не получится, и здесь это трагедия не конкретного «больного ублюдка», а всей нации вьетнамцев (да и любой другой), которой не осталось шансов быть такой, какая она есть. Хороший большой мир в лице Франции «подарил» ей цивилизацию, уничтожив национальное самоопределение, опошлив его остатки до аттракциона «местной» кухни, смешав все народы в индокитайское месиво с понятными западному человеку символами и определенной иерархией власти, в которой быть равной дарителям не выйдет. «Спасибо, на хуй», на исходе книги повторял рассказчик дряхлому белому Западу в лице соседа по психлечебнице. И даже травма колониализмом была бы не так страшна, если бы не «красная угроза» для американской части большого мира, которой тоже нужно откусить кусочек вьетнамского пирога и не распространить идеи свободы, равенства и братства, чтобы не подкормить противоборствующую сверхдержаву, поэтому ей остается подкидывать идейную пищу оппозиции, чтобы столкнуть лбами маленьких людей в гражданской войне и посмотреть, что выйдет. На примере рассказчика вышла трагедия не только национального масштаба, но и индивидуального – не получится не расколоть личность, если находишься в жерле братоубийственной войны, если не за что цепляться сознанием, если человечность внутри никак не хочет уничтожаться.

🍺 Теперь про пиво.

Alaska brewery. Серия Кухни мира. Перу. Севиче гёзе

Вообще я не люблю гёзе никакой, кроме томатного, и я не настолько крейзи, чтобы своими руками за свои деньги покупать РЫБНОЕ ПИВО, но волею случая в моем бокале оказалось оно. Это не самое отбитое пиво из гёзешек – есть и с тушенкой, но пробовать я это не стану.

Жижа цвета грейпфрутового сока с небольшими легкими ошметками красного цвета – если после словосочетания «рыбное пиво» для вас это звучит неаппетитно, то вы правда слишком нежны для этого напитка. На запах томатный сок, если принюхаться – какой-то гуляш.

Чего ожидать от вкуса, если внутри рыбный бульон – да я даже забыла, какой на вкус бульон, здесь, скорее, на вкусовые рецепторы работает фантазия. Но рыба на середине глотка реально чувствуется. Доминирует томатный сок с дополнительной цитрусовой кислинкой неизвестного происхождения, на входе легонько обжигает заявленный в составе чили.
Интересный опыт, но хочется еще раз процитировать героя книжки.

📖 Сначала про книгу

Допрос в нескольких главах, в котором раскрывается сюжет жизни реального свидетеля реальных (страшно подумать) событий 20 века, перемолотого в кремуляторе истории. За исключением нюансов судьба героя повторяет маршрут каждого белоэмигранта, оказавшегося в итоге у дырявой стены НКВД. Все эти нюансы – остросюжетный сериал, и, если бы не архивы, открывшие автору биографию реального человека, ни за что нельзя было бы поверить, что это не фантазия привыкших к сюжетным твистам сценаристов.

Петр Нестеренко – офицер-авиаинженер, ставший директором всех московских кладбищ и первого московского крематория. Витиеватый карьерный путь случился в попытках героя найти логику в алогичной ситуации гражданской войны. В безрезультативных поисках он потерял веру, оставил попытки быть полезным родине и просто в удовольствие таксовал по Парижу. Но в уязвимости скуки по дому и потери любимой, которая не смогла найти применение своим актерским амбициям в эмиграции и вернулась в Россию, он попался в руки большевистскому вербовщику и тоже вернулся: в квази-дом, уже ставшую чужой страну, но с возможностью Веры – не в то, что жизнь может снова стать нормальной, а Веры с большой буквы – возлюбленной героя. К Вере герой обращается в воспоминаниях, высказывая ей все, чего он не мог сказать на допросе, разбавляя формат невыносимых совковых обращений следователя человеческой речью.

Читать жутковато, даже если оставить за скобками всю кухню смерти и революции. Холодок нагоняют не подробности утилизации тел, и даже не то, что крематорий работал круглые сутки, днем принимая обычных трупов, ночью – засекреченных расстрелянных трупов «врагов народов», даже не бытовое холодное обсуждение способа убийства или физиологических подробностей тел, и даже не факт того, что московский крематорий был создан при поддержке той же фирмы, что укомплектовывала лагеря смерти в нацисткой Германии, или что «душегубки» русские прагматики придумали раньше немецких фашистов. Страшнее всего этого – работа пропаганды, которая впилась в еще юный мозг следователя Перепелицы, напрочь отбив любой навык рефлексии. Очень страшно думать, как удалось сделать из людей баранов за столь короткий срок, и насколько это было сделано качественно. Люди заговорили на разных языках и зажили в контекстах разных историй, поделили моральный компас на два. Пожалуйста, мозг, не проводи параллели

🍺 Теперь про пиво

Спасибо придомовому Винлабу за постоянный ассортимент Салденса – эта пивоварня дает стабильный вкус без сюрпризов и приятный выбор сортов, но может это моему дому так везет.

Ореховый стаут прям действительно ореховый – с приятной терпкостью от ореха и тонкой сладостью от жженого солода. Одно немножечко расстраивает – конечно, это вам не жидкий сникерс, молотых орехов в составе нет – это ароматизатор. Но зачем читать состав, если бокал встречает такой шикарной пеной. Не следуйте рекомендациям по наливу пива с этим наклоном бокала и течением по стеклу – половину кайфа потеряете. Наливайте с удобной высоты вертикально, тогда получится очень красивая пенка, которая спадает вниз наподобие Гиннеса, а сверху остается кофейное облако. Правда, пенка очень быстро упадет. Сладость и терпкость на середине языка немного пустеют, зато вкус стабилен на всем бокале, чем не каждый стаут может похвастаться.

Чжан Юэжань «Кокон»

Название – это ровно то, во что я превратилась, пока читала эту книгу. Тоненькой тоненькой ниточкой слова закручиваются в плотную историю, в комплекте с пледом получается прочный кокон – уютный и одновременно жуткий. Из уютного – замечательный неторопливый и внимательный слог, приятная толщина семейной саги, рассказывающая историю трех поколений трех семей. Но тут уже начинается жуткое, потому что эти три семьи сошлись однажды в точке катастрофы, пригвоздились и никак не могут отодраться десятилетия спустя. Гвоздь, став странным и изощренным орудием недоубийства, натурально соединил три семьи, непохожие друг на друга и должные жить в разных мирах.

По порядку. История начинается со встречи двух молодых людей, которые были близкими друзьями в детстве, а потом жизнь их развела, и вот сейчас за бутылочкой вина они разворачивают всю простыню событий за эти не столько уж много лет, и тут я засомневалась, что бутылки вина хватило бы на беседу в 550 страниц. Трудно сказать, зачем была нужна эта форма диалога, но я постаралась об это не спотыкаться, все равно сама автор вспоминает об этой своей задумке только в самом начале и в самом конце. Просто вырезайте серединку как арбузик и наслаждайтесь, там есть чем.

Чжань Юэжань поспорила с Львом Николаевичем, утвердив, что счастливые люди счастливы по-своему, а несчастные похожи друг на друга. В ее истории похожести случаются с судьбами поколений, как будто несчастье – это ген, никак не желающий мутировать.

Два одиноких ребенка, травмированных по самые уши семейной обстановкой, подружились очень крепко и вместе взрослели. Главный герой из глубоко неблагополучной семьи имел одно социальное преимущество – загадочного деда, находящегося в больнице в вегетативном состоянии, за что его семья (бабка и тетка) получали пособие и самоутверждение. Такая привилегия стала доступной благодаря культурной революции, поставившей все с ног на голову, как любая уважающая себя революция, и сделала необразованного солдата директором больницы. Конечно, у такого карьерного взлета не могло не быть противников, и среди высококлассных хирургов, которыми руководил дед, нашлись те, кто придумал загнать ему в висок гвоздь так, чтобы он умер не сразу. Да вот только дед совсем не собирался умирать и завязал вокруг себя кокон событий. Маленький Чэн Гун все детство потратил на поиски преступников, (а выяснилось, что далеко ему ходить не нужно было). Его лучшая подруга – Ли Цзяци – дочь добропорядочных медиков, и с голодранцем Чэн Гуном ей дружить запрещали, поэтому, конечно, она все время проводила вместе с ним и его сомнительной компашкой. Все детство она тоже потратила на поиски – любви своего отца, который оставил семью ради другой женщины. А женщина эта – запретная любовь юности отца Ли Цзяци, так что девочка пошла по его стопам, сама того не зная. Но эта женщина важна не только ролью разлучницы – она тоже ниточка, которая тянется от гвоздя в дедовом виске. И это только завязка детективной канвы, а ведь это еще и семейная сага, и роман взросления.

Найдя все или почти все ответы на волнующие вопросы, можно ли получить удовлетворение? Как у самурайского пути здесь важнее то, что попадалось по дороге. Вряд ли Ли Цзяци, собрав по крупицам всю папину историю, исцелилась от недостатка любви. А разгадка семейной истории Чэн Гуна, скорее, ужесточила его сердце сильнее, чем до этого уже постарались общество и домочадцы. Все стали только несчастнее, вот и сказочке конец, пошлите пить пиво.

🍺 Теперь про пиво

Для букпейринга я искала пиво со вкусом отчаянья и безысходности, но в отличие от вина и крепких алкогольных напитков пиво начисто лишено депрессивного вайба, особенно крафтовое. Как можно романтично тосковать, когда в крафтовом ассортименте один вкус безумнее другого, я уже молчу про дизайн этикеток. Поэтому букпейринг сложился компенсирующий.

В Брюмен пастри стауте нет совсем уж дикого безумства – наоборот, спокойный баланс и, несмотря на жизнерадостные ингредиенты вроде кокоса и апельсина, вкус не просит пуститься в пляс, а говорит такой – возьми бокальчик, сядь поглубже в кресло, глаза закрой. Вдохни легкий аромат кофейного ликера и какао, приправленного апельсинкой. На первом глотке почувствуй кофеек, на втором он уйдет и из аромата, и из вкуса, уступит место красному спелому апельсину и деликатной ванили. А ты такой – стоп-стоп, куда делось все жженое и кофейное, свойственное стаутам. А оно тебе из бокала – пщщ тих-тих, отпусти, расслабься, не суетись. После такой книги тебе все равно суетиться не захочется, вот и не задавай лишних вопросов.

📖 Сначала про книгу
Екатерина Манойло «Отец смотрит на Запад»

В жизни Кати спорят две страшилки, кто кого страшней – московское настоящее со злым арендатором, ипотекой, неопределенностью и одиночеством, или сельская реальность прошлого с дикими нравами патриархального общества, оживающим призраком брата и беспринципной жадной родственной семейкой.

Кажется, и то, и другое – два района одного ада. Первый – огромный, холодный и в вечной стройке, второй – тесный, жаркий и в вечной разрухе. И только одна соломинка спасает героиню из этих двух мраков – диктофон, инструмент Катиного призвания. По сути, это все, что мы знаем о ней взрослой. Единственный кирпичик ее личности, не тронутый разрухой детских и взрослых травм – классная профессия звукорежиссера в киностудии. Я бы побольше узнала про Катю, потому что вся адская круговерть, особенно уродливая живописная в ее сельской части, затмила вообще все. Там такая квинтэссенция российской хтони, бурлящая в бинациональной смеси религий, жизненных укладов, пейзажей, мод и всепоглощающей бедности, что потерять здесь человека ничего не стоит. Зато как ярко на этом фоне проступает призрак, он вписывается так органично, как будто должен тут быть, и никакая это не сказка.

По порядку сюжета Катя устает зависеть от агрессивного арендодателя и задумывается о продаже бабушкиного дома, где она провела большую часть детства. Средств, конечно, не хватает, и тут в ее жизни возникает тетка с новостью о наследстве – из другой части ее детства, которую она провела в глухой деревне на краю российской и казахской географий. Это важно, потому что граница прошла не только по деревне, но и по семье Кати – мать русская, отец казах. Родиться девочкой-первенцем в семье означало горе, по традиции девочка даже имя получить не может. Рождение сына принесло счастье семье, но ненадолго. Мальчик умер (и стал призраком), не научившись толком разговаривать, и это стало началом конца семьи. Брошенная отцом и матерью девочка росла сорняком, пока ее не нашла бабушка и не увезла в Москву. Отец, несмотря на крайне эпизодическое участие в жизни дочери и выраженное безразличие к ней навсегда остался ключевой фигурой в жизни Кати и влез даже в название книги. И вот тут так хочется применить обобщение про то, как важен отец для девочек (для мальчиков, наверняка, тоже, но пока не о них), но это повод для заметки от психолога.

Кате придется вернуться в прошлое, практически переродиться, чтобы понять, что сила наполовину выдуманного отца не поможет ей противостоять кошмарам реальности. А кто поможет – да никто, кроме нее самой. Мне нравится, что в конце истории нет такой очевидной морали, я ее додумала. Все заканчивается отрезвляющим и очень настоящим, человеческим сомнением в том, что стоит за благодарностью и чувством долга.