Оливия Мэннинг "Величайшее благо" и "Крылья доблести" от Rewort

Аннотации читать вредно – это и про пиво, и про книги.

📖 Описание книги звучит очень терапевтично и каждой строчкой отзывается в моменте. История молодой пары, которая узнает друг друга и мир новой реальности, который начинает поглощать война, в отрыве от дома и всего привычного и нормального. Открываю и… попадаю в парк развлечений из фильма ужасов, когда, знаете, карусельная музыка искажается и улыбка клоуна превращается в гримасу. У меня такое впечатление от каждого героя, даже от тех, кому должна сочувствовать, кто меня привел в эту комнату страха таким узнаванием контекста.

Как будто в Румынии, куда бегут Гарриет с мужем и другие персонажи от наступающей в Европе войны, сосредоточилось все жуткое – безобразное богатство и настолько же безобразная, не вызывающая сочувствие, бедность. Возможно, Гарриет – это такая Алиса в стране жутких чудес, но мы настолько плохо видим этого персонажа, что ее образ можно описать совсем едва: она единственная, кто видит всех этих страшил такими, какие они есть. Все остальные герои описаны штрихами, как при случайном знакомстве в баре уже в разгар веселья, когда наутро помнишь мало что. Кроме Якимова, он описан очень смачно и страшно бесит, но от него никуда не денешься, и его не забудешь.

Узнавание друг друга Гарриет и Гая – самое человечное, что есть в этой истории: разрушение первых иллюзий и обретение новых чувств в этом новом опыте. Все остальное здесь – во всех персонажах и ситуациях вокруг – какое-то зверство, которое никак не связано с военным контекстом. Не то что бы мы видели роль войны в бедствиях этих людей – они просто такие с ней или без. Бедный Якимов настолько привык к паразитирующему образу жизни, что не может продержать заемные деньги на квартиру даже суток, а спускает их в ресторане, обрекая себя на голод и потерю крыши над головой наутро. Еврейская семья владеет банками по всей Европе и приходит в ужас от перспективы окончания войны русскими, потому что это грозит потерей капитала в Германии. Мне нравится, что автор высказывается даже о тех, о ком без трепета и скорби говорить не принято, с сокрушительным хладнокровием, но, когда нет другой стороны, в этом видится какая-то карикатурность. Реальные ужасы войны описаны настолько бытовыми, как если бы дворники по утрам убирали не замерзшие ночью трупы бедняков, а облетевшие листья. А развлечения богачей с такой пышностью, будто мы не в начале второй мировой войны, а посреди бутафорского средневековья.

Реальность ворвалась в книгу на последней главе – началась суета неопределенности в завтрашнем дне, противоречивости источников информации и прочих предвестников паники. И вот здесь для меня открылся Гай – сочувствующий всем подряд и легкомысленный тусовщик отгородился от мира как бы бесполезным творчеством. Придумал себе мир спектакля и ушел в него, в самый разгар экшена в реальности – этого я точно не ожидала от пылкого левака, и это уже так по-настоящему, вот тут, в последней главе, появился второй кроме Гарриет настоящий живой человек. В этом маленьком завершающем кусочке текста сбросилась завеса парка развлечений из плохого триллера, все как будто отрезвели. Парадоксально, что все персонажи обрели реалистичность именно в отрыве от реальности, когда Гай поместил их в мир своего спектакля. Я злилась вот до этого самого момента, до кульминации, в которой смешались фантазия театра и реальность войны.

🍺 Теперь по пиву. С чувством недоверия собственным вкусовым сосочкам оставило меня знакомство с Крыльями доблести. Сауэр эль – вообще непредсказуемый стиль пива, он может быть абсолютно разным. И вот вам пример. На баночке написано бергамот, клубника, загадочный пэйшон фрут. Представьте все это, а теперь забудьте, потому что в бокале оказывается рассол от засоленных бабушкиных арбузов. Это вроде бы должно быть сладко, но это солено, как будто бы кисло – но нет, все же солено. Наверное, это похоже на гозе, но не совсем. Короче для тех, кто любит странные сюрпризы – самое оно.
Но Великое Благо – начало Балканской трилогии, а в коллаборации Реворта с Midnight project кроме Крыльев отваги есть ее Крылья доблести, так что есть еще пространство для удивлений.

Не переставала орать с этой обложки каждый раз, когда брала книгу в руки. Амфора в 2004 году, за что вы так? В целом, концепция даже про битнический вайб со всеми протестными экспериментами - мужик с розовыми губами тонет в ванной с рыбками. Но все-таки Кен Кизи - Это не Уильям Берроуз, в литературе уж точно.

Это ещё ничего. Не к столу будет сказано, но как-то в буккроссинге нашла "Тошноту" Сартра с буквально последствиями тошноты на обложке. Я фото в комментах оставлю, чтобы не пугать.

К. Кизи ищет настоящесть регионального в глобальном мире, а я ищу региональные фишечки в глобальных традициях крафта

📖 Песня моряка - случайная находка офисной библиотеки, которую я намерена интеллигентно стырить (восполнила полку другими книгами, простите, но нельзя просто взять и отпустить издание 2004 года, в котором еще нет цензуры), подтвердила мою бесконечную любовь к Кизи. И остается только ругаться на то, как мало он написал. Жадные до жизни, но скептические и едкие герои вызывают мою симпатию во все времена – с зеленой юности, когда влюбилась в «Порою блажь великая», и вот до сейчас.

Здесь маленький городок на краю Аляски – колоритная природа и персонажи, которых будто не придумаешь нарочно. Алиса – суровая баба-рыбачка с культурологическим образованием и сложным бэкграундом дочери русского алкоголика. Исаак – суровый мужик-рыболов-бывший летчик, переживающий травму потери ребенка через месть правительству эко-терроризмом. Ну каково! Второстепенные герои тоже такие смачные, вытесанные немножко топором, но очень искусно. Еще и потому, что они разбросаны со своими внезапными подробностями неравномерно по полотну текста, каждый становится крутым сюрпризом, когда вроде начинаешь думать, что вот, с героями определились, дальше просто живем с ними их сюжет.

А сюжет строится вокруг приезда в северную тьмутаракань голливудской команды, которая собралась экранизировать на чистой натуре аляскинские сказки. Натура, кстати, не то, что бы чистая. Главный герой живет на свалке, район для совсем уж безработных бедняков выстроен из старых шин. Но если главные улицы киношники подфайнтюнили, то справиться с нравом местных жителей и капризами природы декорациям не под силу. Да и не очень это важно, потому что кино здесь задумано не для искусства – это инструмент мести Алисиного сына за его трудную судьбу. Такой нелегкий путь выбрал парень – что-то строить всю жизнь, чтобы потом красиво разрушить.

Этой историей Кизи кричит на мироустройство, в котором у человека было все, и он все просрал. У Человека в общем смысле. Загадил природу, которая досталась ему просто так, и загадил культуру, которую сам же создавал веками. Вся чистота осталась в идее, в аляскинских сказках (и даже их написал европеец, так что есть ли она – идея местечковой чистоты, или это только конструкт глобального мира?). То ли девушка, а то ли виденье Шула – найденная Голливудом актриса из соседнего племени – единственный намёк на правду этого колорита, не опошленного сувенирами, не извращенного представлениями о сексуальных практиках предков и не заваленного горящими шинами. Но мы так до конца и не уверены в реальности этой девушки, которую соседи вполне могли домыслить в её чудесных свойствах, додумывая чудеса из книжки, на которую за пивом злилась Алиса.

Но, Кизи даёт шанс жизни этому неидеальному в зарождающейся любви, которая казалась невозможной. После ада, лихо завернувшегося и проделками чужаков из Голливуда, и протестом природы с глобальной местью человечеству этой маленькой земли, что заставило даже рыбу уйти. Вихрь всего ада бросает от эпизода одной боли к другой, так что почти физически ощущается воронка смерча. Одно предложение - Солес борется с волнами. Другое - Алиса орет на океан. Третье - конвульсии батюшки, которого никак не забирает бог. Хоба - и снова Солес в своей ненадежной шлюпке. И я сама как в шлюпке держусь за край кровати, чтобы не унесло. В этом кусочке текст перестаёт быть текстом, обожаю за это Кизи.

А потом раз - и тишина, и вот он Айк как Ной на своей шлюпке с животными, невесть как к нему попавшими. Я не знаю, имело ли место это библейское сравнение в замысле автора, но мне оно просится, кто же запретит. Кизи оставил городку надежду на возрождение с чистого листа, усмирив поток текста со всеми его катастрофами и бросив на заметках в духе Википедии о флоре и фауне тех мест. Чтобы дальше жило само.

🍺 Поволжье, Gellert. Концептуальной районной местечковости (этикетки, идея, ингредиенты) нет, но бары и холодильники этой пивоварни раскиданы по всей Волге. С учётом того, что больше её нигде не найти, плюс щука (это же щука?) – фирменный стиль и бренда, и Поволжья, засчитано за локальный крафт. Для контраста и чистоты эксперимента пробовала почти противоположности - сауэр эль с черноплодной рябиной и простой лагер. Лагер оказался очень дедовский, с запахом плацкарта Барнаул-Сочи на третий день пути. Это могло бы быть интересно, если бы не пустынная пустота после глотка. И то же самое, только с более приятным запахом, у эля. В общем, если пить что-то волжское, то масс-маркет, я потом про него расскажу.

🍺 СПБ. LetoBrew. Некрасова. В серии есть ещё Рубинштейна и что-то еще, но я ни за что не променяю Некрасова на Рубинштейна, так что выбор очевиден. Очень красивая серия - на этикетках метлахская плитка с историей, своя в каждом районе. Не самая очевидная, но самая душевная достопримечательность улиц. А в пиве примечательного ничего не оказалось, кроме того, что пиво на кране и пиво в банке – это 2 разных пива. В банке жутко кислое, в кеге соответствует профилю лагера. Это очень странно – с учётом минимальных партий производства контрактного крафта лить должны из одной емкости, на кране больше вероятность подцепить микробов с оборудования и испортить напиток. А тут что-то произошло в банке. Но концепция – прелесть, душа радуется.

🍺 СПБ. HoroshoBrew – ничего хорошего. Серия с банальными достопримечательностями типа сфинксов и коней и с неловкими мемами, но с простором вкусов. Взяла малиновый и черносмородиновый сауэры. Малина со второго глотка превратилась в жженую резину и была вылита в раковину. Черная смородина осталась в холодильнике.

Заприметила ещё на пару суббот баночки, надеюсь, они пойдут в рейтинг хороших опытов.

Без контекста, конечно, не очень понятно, тогда поверьте на слово. Своеобразный букпейринг из пива и особого рода поэзии предлагает Сальников в "Опосредованно". Здесь наркоманы, сидящие на "литре", удваивают "приход" от сочетания слов и пива. Не, ну а вдруг, может в мире обычных слов это тоже работает.

#букпейринг

«Опосредованно» Сальникова и «Ищу человека» Jaws

Букпейринг сложился сначала по банальному признаку землячества автора и пивоварни, но на деле мэтч оказался глубже. Мрачноватый уральский автор, хтонь которого выбирается из тривиальных бытовых и даже комичных штук, и неожиданно хтоническая линейка бельгийских элей, выбивающаяся из жизнерадостной калифорнийской концепции всей пивоварни. Короче есть тут что-то общее, сейчас расскажу.

📖 Сначала про книгу.

Это Урал параллельной Вселенной – особо чувствительный к словам Тагил и Екатеринбург, в котором существуют два вида поэзии – официально разрешенная – та, что изучается в школе, которой может оперировать политика и религия, не боясь последствий поэтического экстаза, и официально запрещенная – та, за чтение, сочинительство и распространение которой можно сесть, а поэтический экстаз подразделяется на разные виды кайфа с сопутствующими ломками и зависимостью. В общем, полный набор наркотических веществ из привычного нам мира, и это так забавно, потому что, ну правда ведь, звучит похоже на правду: под впечатлением от мастерски зарифмованных строк можно и вдохновиться на что-то вредное для государственного устройства, и прозреть, и стать слишком счастливым или слишком несчастным, что выбивает употребляющего «литру» из удобного среднестатистического человека. На такой гиперболе замешан мир, в остальном ничем не отличающийся от нашего в отрезке от девяностых до начала десятых.

Главная героиня Лена вляпалась в литру по самое немогу: однажды попробовав прочитать, стала сама сочинять, причем настолько успешно, что выбилась в криминальные авторитеты с узнаваемым почерком, а потом пришлось это как-то встраивать в обычную жизнь учительницы математики, матери двоих (на самом деле больше) детей, жены блудливого мужа, нелюбимой дочери озлобленной на нее матери и остальных неприметных социальных ролей. Вообще у Сальникова как будто есть склонность к таким женщинам: Лена и Петрова будто сестры – обе снаружи такие ботанички в кардиганах в книжной пыли, классические филологини (то, что Лена учитель математики – не в счет, а Петрова вообще библиотекарь), а внутри одна почти наркобарон, вторая почти маньяк. Специфические, в общем, вкусы у автора.

И это не единственный прикол, который меня отослал к «Петровым в гриппе», с которым у меня субъективно не сложилось. Кажется, будто героям романов Сальникова очень тесно в мире бытовых предметов, они не совсем понимают, как тут оказались. Ладно Петровы, они в гриппе, что с них взять. Ну вот Лена просто живет не в ладах и с людьми, и с предметами, она настолько грубовато-угловата, что как будто ударяется об окружение, взаимодействует с ним конфликтно и неловко, живет в своей голове, а реальность со всеми атрибутами из мужа-детей-родителей просто есть.

И вот эта несостыковка и непринятие как будто в самом языке находят выражение. Он полон мелочей и сравнений, которые покасательно проходят по героям, но не делают их ближе. Мы Лену почти всю книгу наблюдаем как в витрине, в нее сложно вжиться – может потому, что автор почти не дает ей монологов, а в тех немногих не дает местоимения «я». Но все меняется, когда героиня взрослеет и впускает если не мир в себя, то себя в мир, как будто пазл из ее личных уголков и неровностей мира складывается в единую картинку после того, как она принимает свою идентичность (возможно, к этому ее подтолкнул каминг-аут дочери?) Да, она сочиняет стишки, и именно поэтому ее жизнь такая и никакая другая, поэтому она знает интересных людей, поэтому у нее странная, но счастливая семейная жизнь, поэтому даже в однообразной работе она умеет находить удовольствие. С этим принятием на жалких последних страничках книги начинается кайф от текста, потому что сам язык тоже сглаживается.

Пожалуйста, скажите, что вы тоже это почувствовали, и это не только у меня в голове. Текст как будто по структуре рефлексивный, такое бывает вообще? Филологи, сторонитесь и настораживайтесь, я возможно что-то изобрела.

А вообще, если учесть, что Сальников нахулиганил с формой с самого оглавления, которое зарифмовал (прикольно!), то нечего удивляться такому изящному развитию текста вместе с героиней, особенно с учётом того, какую роль играет текст в ее жизни.

🍺 Теперь про пиво

Jaws известны далеко за пределами Екатеринбурга своим абсолютным хитом – Атомной прачечной. Я не сильно совру, если скажу, что именно Прачечная популяризировала в массах ипу как жанр. Флагманская серия – это серфинговый вайб. И откуда там взялась мрачная коллаба с бельгийской пивоварней? Вместо легкомысленного леттеринга на этикетке смерть с косой монах, вместо инфантильных фруктовых вкусов сауэров и ип - выдержанный в винных бочках эль. Я не очень знаток (вы разочарованы?) в классических европейских сортах, поэтому не знаю, какие оттенки должна давать бельгийскость в чистом виде, а что подсажено осадком винных бочек, но в бокале получается натурально клей момент. Я попробовала красный эль и пэйл-эль. Красный очень насыщенный, винная ароматика очень клеевая, но под слякотную осень мне зашло прекрасно. А белая версия – пэйл-эль – очень похож по вкусу на сухой яблочный сидр, но вы не обязаны верить моим вкусовым сосочкам.

📖 Сначала про книгу

Ондин Хайят – французская писательница армянского происхождения, книга – история личная, частично документальная – о том, как сказываются травмы, нанесенные десятилетия назад, на поколениях после, о том, как наследуется ненависть и обида. Для меня, кроме истории отношений отцов и детей, мужчины и женины, творческих поисков и сомнений, эта книга оказалась еще и детективом – что из написанного принадлежит автору? Сейчас поясню.

Молодая женщина (запомните это словосочетание) теряет горячо любимую бабушку и наследует ее парфюмерный бизнес. У нее сложные отношения с родителями, ее партнер – абьюзер по учебнику, она не уверена в том, что справится с бабушкиной империей. И во всех этих сумятицах она находит бабушкино письмо, которое ведет ее к дневникам. В этих тетрадях описана история женщины, которая в детстве столкнулась с геноцидом армянского населения и всеми сопутствующими ужасами – сексуализированным насилием, сиротством, одиночеством, нищетой, депрессией. Я подробнее еще расскажу о тетрадях, потому что они заслуживают внимания. Время от времени героиня прерывает чтение и возвращается в свою жизнь, что делает структуру книги разорванной во времени. Но она очень четко разделена на главы, и главы с тетрадями я хочу вырвать, подарить им другую обложку, чтобы они занимали почетное место в сердечной библиотеке. А остальное выбросить.

Обозлилась я на героиню нашего дня не из-за самой героини, а из-за плоскости автора. С первых строк я злилась и не верила, что это реально так задумано, смотрите сами. Талин, 37 лет, мечтательная и чувствительная, пренебрегает социальными условностями, одета в платье с цветочками, подаренное бабушкой. Элен, мать Талин, 79 лет, чопорная, идеальная, не долюбила Талин, одета элегантно. Отец, бизнесмен, слишком практичный, чтобы давать волю чувствам или вообще чувствовать, одет в костюм. Я почти ничего не пропустила, это реально вот так в лоб появляются герои книги на первых же страницах, можно подумать, что я читаю сценарий сериала с пометками для продакшена. Дальше еще интереснее. Так совпало, что эту часть я читала 27 октября, в международный день плюшевых медведей и шампанского. Я решила, что этот день должен считаться днем кринжовых подкатов и гуглила самые стремные сладкие фразочки для своего парня. Собственно, вместо гугла я могла воспользоваться романом, зацените. Мужчина-брюнет подошел к Таллин сзади и низким голосом сказал: «Я часто задавался вопросом, одни ли мы во Вселенной. Как вы думаете?» Это победа, я считаю. И пора вспомнить «молодую женщину». Во всех частях про Таллин автор называет героиню по имени, ну а потом, в борьбе с повторениями, появляется «молодая женщина». Через каждое предложение, я не преувеличиваю. Эта скупость языка страшно бесит.

Что еще расстраивает – это заточение такой чувственной во всех смыслах профессии как парфюмер в эту плоскость языка. Да, ароматы описаны миллионом прилагательных. Таллин использует запахи для восприятия мира и для ухода от него, и в этом такой поэтический потенциал! Но что-то идет не так и становится просто набором прилагательных.

Теперь о хорошем. Тетради (маленький спойлер) -> прабабушки Таллин – это песня, мед с доставкой в мозг. Мало того, что сама история, поразительно откровенная (мне не часто хочется цитировать, но вдруг вы читать не будете – вот как героиня переживает перед первым причастием: «Я уже начала потеть, но изо всех сил старалась как-то с этим совладать, потому что, приобщаясь к святости, потеть нельзя». Ну это же прекрасно!) и откровенно ужасающая, не может оставить дышать ровно, она еще и написана автором, которая по роману поэт, то есть прямо видно, что эта биография, написанная другим человеком. И по стилистике, и по богатству языка, и по структуре (в ровный рассказ втыкаются сноски курсивом, наполненные эмоциями героини – «Бог, я убью тебя»). Здесь и тоска, зашитая в упорное принятие судьбы, как у Бронте, и какая-то детская невинность Брэдбери, и поэтичность Маркеса. А потом тетрадь заканчивается, и начинается эпизод бульварной прессы. Не имею ничего против, но я этого не ждала.

🍺 Теперь про пиво

Destiny's Fruits Берлинер Сауэр Фрут Эль – сложносочиненное название стиля. Очень аппетитное сочетание фруктов скромно заявлено на этикетке – манго, персик, личи и крыжовник. По ощущениям экзотика должна задавить крыжовник, но на деле там другой фрукт всплыл.

Первый глоток открывается мощной ароматикой, приятной очень яркой кисло-сладкой основой не пойми какого фрукта, и это интересно раскатывать на языке, разгадывать. Но не дольше, чем до половины бокала. Потом фрукты превращаются в тыкву томат, появляется горький неприятный запах жженой резины. Полнота тела, которая и так не особо выдавалась, уходит с первыми пузырьками, послевкусие как от салата с квашеной капустой и томатами. А в глотке грейпфрут. Такой вот фьюжн!

Взяла еще один сорт в линейке - Leaf your life. Смузи со шпинатом и ментолом, очень уж интригует сочетание.
В соответствии со смузевым стилем напиток густой, но очевидные ошметки пюре не очень аппетитные. Запах - как будто разворачиваешь нелюбимую мятную бабушкину карамельку в детстве. Вроде и не съесть нельзя - это же конфета, и есть невкусно. В глотке та же карамелька и немного сироп от кашля. Но я кашляю, так что пью с надеждой.

📖 Джули Оцука "Пловцы"

Я сто раз садилась за заметки о Пловцах, но они никак не собирались в кучу, распадались на кусочки, потому что книга такая, я не виновата.

Текст такой жиденький (сравнение само напросилось), но тематика крутейшая – о том, что мир существует в нашей голове, и что с ним происходит, когда что-то случается с головой.

Собственно, о пловцах первая часть книги – здесь мы погружаемся в бассейную жизнь как в шумный улей. Невидимый рассказчик ведет нам экскурсию по отрывкам судеб и мотиваций тех, кто здесь обитает. Никто особо не выделяется, здесь нет персонажа – появляется он только тогда, когда из бассейна всех выгоняет наружу таинственное роковое, но банальное обстоятельство – трещина на дне, которая всех сначала пугает, потом примиряет с необходимостью возвращения к реальной жизни вне бассейна. Это уже вторая, переломная во всех смыслах часть книги. Начиная с этого момента мы узнаем, что героиня книги – Элис – бабулечка с развивающейся деменцией. Здесь бассейн исчезает, и очень жаль – такое большое пространство для метафор.

Вторая часть с явным присутствием Элис и ее ускользающим сознанием написана в том же отсутствии линейного повествования. Какие-то мелочи, обрывки мыслей. Мне понравилась такая форма без рефлексии и ретроспективы, неизбежной при классическом нарративе. Живенькая жизнь как она есть. Классно еще то, что количество деталей и самой Элис в этих деталях сокращается вместе с ее угасанием памяти о них. Обожаю, когда стиль работает на идею, особенно на такую пугающую идею.

Чем меньше мы видим Элис, тем больше знакомимся с ее жизнью извне, через ее дочь и мужа. Тут автор обращается к «нам» напрямую, в лоб, я даже чуть-чуть ощутила вину и безысходность, которые должны ощущать родственники Элис. При этом «нас» как бы все еще нет, есть только бабушка, которую мы теперь узнаем нашими глазами дочери, чью оптику приобрел невидимый рассказчик.

Кажется, что главный герой книги даже не Элис, не оставленная за скобками дочь, точно не человеческий суп в бассейне – а треклятая трещина. Случается какой-то порог, который делит все на до и после, и такая простая, но въедливая метафора поселяется в сухом остатке впечатлений больше, чем все коллизии разума Элис.

Раздражающее ощущение недоделки какой-то есть. Я решила оставить заметку вот так тоже, и не писать про пиво (хоба!) 🍻

У меня не получается читать сезонные книжки - может сказывается нехватка клетчатого пледа, глубокого кресла и камина. Но вот пить сезонное пиво получается здорово, поэтому сегодня букпейринг без бук. А в прошлый раз было без пива, поэтому держу баланс.

🍺 East&West, зимний эль от Горьковской пивоварни

Цвет горчичного меда, аромат фисташки, как обещает этикетка, и медовый, который обещают цвет и сами ожидания от новогоднего эля.

Солод поджаренный с маршмелинкой, которую подержали над свечкой, даже что-то банановое, если побулькать. Мягкое, обволакивающее, с лёгкой искринкой пряностей, которые приятной горчинкой остаются в послевкусии, мммм.

В составе завтрак здорового человека: овсянка, мед, настоящая пахлава, а в ней оливковое масло! Вот откуда это ласковое чувство бабушкиного одеяла, если бы оно было пивом.

Я пью его тёплым и верю, что так оно лучше раскрывается, а ещё оно лёгкое, так что от буйства вкуса не устаешь на середине бокала, потому что буйство это очень деликатное. Ну что за прелесть!

Я, снова я и мы со мной пытались склеиться в одно после книжки Вьет Тхань Нгуэна рыбным пивом, но только хуже сделали.

📖 Сначала про книжку

Вьет Тхань Нгуэн «Преданный»

Нет вообще никакого смысла описывать сюжет, он намазан по страничкам тоненько как хлебушек икрой на НГ и укладывается в маленький абзац. Приехал человек из Вьетнама во Францию в качестве беженца и закрепился там в качестве наркоторговца, имея достаточно связей и оснований, которые спрятала первая книжка. Рваными кусочками между рефлексией и философскими пассажами (спасибо за источники, можно нагуглить хороший список чтения левого уклона) мы узнаем, что наш рассказчик – двойной агент: снаружи капиталист, внутри коммунист, а по сути сам не уверен, кто, что в условиях гражданской войны опасно для жизни на родине. Раздвоение у героя происходит не только по воле службы, но вообще по всем фронтам. Дальше сюжет со всем его гангстерским пафосом – пушки, наркотики, оргии – вообще не очень важен – с таким-то героем, в одном котором их целых два.

Рассказчик чаще беседует не с каким-то там читателем, а со второй стороной своей личности, иногда объединяясь в коллективное (двое это уже коллектив или еще нет?) «я, еще я, и мы со мной». Оснований для такого раздвоения у героя очень много, начиная с его происхождения (отец француз-священник, растливший мать-вьетнамку), заканчивая воспитанием диалектикой и условиями гражданской войны, в которой невозможно выбрать меньшее из двух зол (с одной стороны колонизаторы-французы, с другой стороны империалисты-американцы). Сама основа личности, еще даже не имея возможности быть отрефлексированной, дробится на двое до рождения этой самой личности – раздербаненная сверхдержавами маленькая родина и смешение крови, сделавшее его «ублюдком». В этом происхождении и проклятье героя, и его кайф, он находит секрет выживания в суперсиле раздвоения.

Правда, найти идентичность (а с ней и ответ на вопрос «кто я», без которого нашему склонному к порядку мозгу приходится не просто), оформленную и единую, уже никогда не получится, и здесь это трагедия не конкретного «больного ублюдка», а всей нации вьетнамцев (да и любой другой), которой не осталось шансов быть такой, какая она есть. Хороший большой мир в лице Франции «подарил» ей цивилизацию, уничтожив национальное самоопределение, опошлив его остатки до аттракциона «местной» кухни, смешав все народы в индокитайское месиво с понятными западному человеку символами и определенной иерархией власти, в которой быть равной дарителям не выйдет. «Спасибо, на хуй», на исходе книги повторял рассказчик дряхлому белому Западу в лице соседа по психлечебнице. И даже травма колониализмом была бы не так страшна, если бы не «красная угроза» для американской части большого мира, которой тоже нужно откусить кусочек вьетнамского пирога и не распространить идеи свободы, равенства и братства, чтобы не подкормить противоборствующую сверхдержаву, поэтому ей остается подкидывать идейную пищу оппозиции, чтобы столкнуть лбами маленьких людей в гражданской войне и посмотреть, что выйдет. На примере рассказчика вышла трагедия не только национального масштаба, но и индивидуального – не получится не расколоть личность, если находишься в жерле братоубийственной войны, если не за что цепляться сознанием, если человечность внутри никак не хочет уничтожаться.