На тему скандала с могильной, так сказать, эстетикой в рекламе Бренда Predubezhdai подумался пример того, как и когда упоминание смерти в маркетинге может быть уместным.

Контекст. Очень нишевый бренд очень нишевой косметики делает очень нишевый креатив. Кто-то им восхищается, кто-то его терпит, но недавняя публикация с фотографией реальной могилы предположительно чьего-то домашнего животного переполнила чашу терпения, и началось излияние говн.

Тема, правда, не простая. Сама идея столкновения эстетик чего-то приятного и чего-то отталкивающего мне нравится, но когда оно уместно и порождает новые смыслы. Сейчас столько смыслов понарождалось, но не по теме рекламируемого продукта, а об области дозволенного в и за рамками маркетинга.

Я хотела написать, что кейс неудачный, но KPI кампании нам неизвестен, а резонанс на этические темы в гедонистическом контексте инстаграма это даже какой-то плюсик в смысле шевеления общественной мысли. Поэтому можно говорить только субъективно, и мне не нравится, потому что я не вижу смысла за таким визуальный жестом.

История (в смысле продолжительности времени) и отсутствие личных отношений с усопшими - отличная дистанция для как бы неподобающего пренебрежения. Великие философы, хоть и многоуважаемые, настолько пыльные, что относимся мы к ним как к объектам. Классическое развлечение для гостей Калининграда - прийти на могилу Канта и похихикать над тем, как ловко мы присоседили его к пантеону великих русских мыслителей. Никто не обижается, многие готовы набить книгами шопер с могильной плитой Канта или Ницше, особенно прикольно, если это книги их оппонентов.

Правда, уверена, что подобный финт с условным Пушкиным обошелся бы репутации бизнеса дорого. Писатели, особенно русские, они как бы святые, о них не принято шутить. А о философах - пожалуйста, особенно в хтоническом, готическом ключе. Хочется верить, что профессиональные размышления о небытии порождает чувство юмора в этой области.

Прочитала «Пламя свободы. Свет философии в темные времена» Вольфрама Айленбергера. Пафос названия в хорошем смысле сбивается эпиграфом, в качестве которого автор выбрал сроки песни Билли Айлиш, это ли не знак, что оно нам надо.

💫Но знаков и дальше предостаточно. Эта книжка – пазл из фрагментов мыслей и переживаний женщин-философов в ситуации, как мы надеемся, непредставимой сегодня – краха понятного миропорядка, морально-этических принципов и исчезновения любых островков безопасности накануне и во время Второй мировой.

Ханна Арендт – немецкая еврейка, которой нужно бежать из страны ради спасения жизни, но в мире наступающего фашизма, поглощающего все больше людей антисемитизма и ненависти к беженцам бежать практически некуда.
Айн Рэнд, убежавшая от сталинского режима в штаты, оставившая семью в коммунистическом терроре без способов связаться с ними, чтобы не навлечь беду, надеялась найти безопасность для свободы своего существования и самовыражения, но столкнулась с тем, что американское общественное устройство далеко не ее мечта.
Симона де Бовуар, с другого конца пылающей Европы, бежала из оккупированной немцами Франции во внутреннюю эмиграцию – в формирование основ экзистенциализма.
Симона Вейль – совсем отчаянная дама, не бежала опасностей, а бросалась на них, в надежде доказать себе и другим единственно возможную истинность существования в таких условиях. Уходила на войну, отдавала последнее нуждающимся, пока не нашла убежище в религиозном откровении.

Бежали разными дорогами, задаваясь по пути вопросами – что есть свобода, как и можно ли ее достигнуть, от кого она и для чего? По пути формировали базу для своих программных работ, которые, еще немного и принесут им успех и мировую славу, но сначала миру нужно остыть.

Если спросят, то вот пара предложений о том, что было центром мысли философинь.

Симона Вейль: боролась на поле политической экономии за поиск справедливого мироустройства, от которого далек и советский крен социализма из-за эксплуатации людей людьми, и американский крен капитализма из-за эксплуатации людей деньгами и машинами. Было бы хорошо устроить все так, чтобы процветали индивидуальные предприниматели и провоцировали децентрализацию власти и капиталов, чтобы ни у кого не было инструмента и соблазна эксплуатировать людей.

Еще Вейль сформулировала мысль от том, что слова легитимизируют войну. Если повторять быстро-быстро одно и то же слово, оно становится тарабарщиной. То же самое происходит с политическим и социальным словарем – «нация, безопасность, капитализм, фашизм» - все теряет или меняет смысл, когда становится центром политического дискурса, под них можно подставить любой смысл, и мы бросаемся ими друг в друга, пока однажды не находим чего-то потяжелее.

- Ханна Арендт: искала истоки свободы на поле морали из позиции представителя самой уязвленной части человечества и нашла «причину автономии человеческого достоинства»: не уважение к закону, не «относись к другим так, как хочешь, чтобы отнеслись к тебе», не потому что рай и ад, а потому что страдание ближнего способно вызывать спонтанные порывы собственной воли человека, независимо обстоятельствам, если, конечно, он не гад. И спорит с Айн Рэнд, у которой сверхчеловек (то есть наидостойнейший всех благ) – это тот, кто не обращает на людей своего драгоценного внимания. Соответственно, он не склонен к благодарности (все сам, все сам), и к жалости (сами виноваты), и к сочувствию (как можно, он же выше их). Для Арендт сверхчеловек – это «банкрот всей жизни», которому только и остается смотреть на мир со стороны, будучи исключенным из социума, а в награду достается увидеть его и понять. Это похоже на какую-то восточную философию, но я не разбираюсь.

- Айн Рэнд (на мой вкус самая противоречивая авторка): тоже размышляет в поле социально-экономического, но находит причины всех бед противоборствующих (капитализм и социализм) идей в сфере духовного. Христианство «вытравило» из человеческого сознания слово «я», и мы стали убого поклоняться коллективу или выстраивать свою систему ценностей с оглядкой на имущество других (это у нее еще инстаграма не было), не понимая ни себя, ни причин своих поступков. Соответственно, собственное «я» нужно вернуть, радикально отвергая всех и все вокруг, даже собственные чувства подчиняя разуму. Только такой человек свободен, а главный враг свободе – альтруизм, ведь альтруист либо подчиняет свою жизнь другим (попадает в рабство), либо он стремится к власти, чтобы манипулировать другими как будто ради их блага. Так что свобода доступна только у бесчувственным и беспринципным. Это не записывайте, это я эмоционирую.

- Симона де Бовуар: искала и нашла свободу в свободе другого. «Никто не может быть свободен сам по себе», «свободное признание других сознаний» - условие свободы для каждого, поэтому нужна политическая борьба за «взаимную экзистентную эмансипацию», которая приведет к общей свободе, а значит к свободе каждого. Само человеческое существование – это освободительное движение, которое пересоздает себя заново с другими людьми, то есть важно, чтобы каждый человек воспринимал другого как самостоятельного и свободного.

Еще про Бовуар, она по таймингу книги пока не написала «Второй пол», но не думать о нем она не могла. Автор (не заставляйте меня повторять его фамилию) бросает мостик от идеи Арендт о том, что «в условиях реального общественного антисемитизма еврейка может «по-настоящему ассимилироваться, только ассимилируясь и в антисемитизм» к идеи, которая могла принадлежать Бовуар: «любая ассимиляция женского сознания в общество, которое априори обесценивает женщин, означала бы только усвоение им мизогинного характера этого общества».

Я тут вспомнила почти любой женский стендап, который появился как противостояние мужицкому юмору, а в итоге мы получили шутки про баб, которые не умеют водить автомобили, дружить с другими бабами и думать головой, и все это из ртов женщин. Вы должны были бороться со злом, сестры!