Heroines, Kate Zambreno

Я прочитала эту книгу за два дня, и читала бы и дальше если бы она не закончилась. это автобиографические заметки автора, смешанные с кусочками биографий из жизней «героинь» — жен известных писателей, которые по вине их мужей и патриархата писательницами не стали.

Это исповедальный стиль, который очень многие сегодня не любят. Считается, что если ты пишешь прозу-исповедь, ты будто выставляешь напоказ что-то неприглядное. Хотя что есть постыдного в эмоциях и чувствах?

Кейт пишет про себя: про мучительную невозможность писать из-за блока, проблемы со здоровьем, постоянные переезды, ощущение тоски в изоляции, зависимость от партнера, отсутствие значимых дружеских связей. Кейт боится что она станет одной из своих «героинь» — просто женой, домохозяйкой, домашней «прислугой», не имеющей собственных интересов и притязаний.

Героини Кейт в этой книге — женщины, которые пожертвовали ради своих мужей собой. Литературные жены следовали за своими мужьями куда угодно — чтобы он мог закончить книгу, все ради создания великого шедевра. Они отдавали свои тела и идеи, свою жизненную энергию — и потом были выброшены на обочину жизни.

Женам известных писателей было отказано в автономности и самореализации; они могли жить лишь как тени своих партнеров, домашние феи и музы.

“They were expected to leave the house they grew up in, change their names, and be suddenly not their own sovereign person but a “wife-of.”

Эти женщины, морально парализованные и лишенные возможности творить и быть собой, жили в своих браках как в тюремном заключении, и получали диагнозы: «истерия», «биполярное расстройство», «шизофрения». Эта книга — манифест в защиту всех этих женщин, что были несправедливо забыты и стерты из памяти и истории.

Но зачем же мужчины-писатели мучили своих жен? Потому что персональный бесплатный женский раб в патриархальном обществе это must have. Мужчины-писатели вампирски тянули жизнь и идеи из своих жен. Они превращали их из живых людей в объекты, в героев, отказывая им в понимании и человечности. Они фетишизировали их психические проблемы и истерики, и использовали опыт совместной жизни как материал для своих романов. При этом сами мужчины оставались субъектами, хозяевами своих голосов и текстов.

«Ты выйдешь за меня?», — этот вопрос означает, «Будешь ли ты готовить мне завтраки и чай каждый день, чтобы у меня было время заниматься интеллектуальной работой?»

При этом когда автор говорит о мучении этих женщин, речь не только в отказе в самореализации но и в физической изоляции. У героинь отбирали их тексты и отправляли в закрытые психлечебницы, где любое творчество было запрещено. Женщин накачивали психотропами и превращали в объекты — инвалидов, чье «творчество» нельзя воспринимать всерьёз, кому отказано в развитии как отдельного творца.

Мужчины-стервятники использовали своих женщин для своих историй, превращая в персонажей и искажая их реальные характеры и мотивы. Эти женщины были пойманы в ловушку — оставаясь просто героями чужих книг, но не авторами своих жизней и не авторами своих собственных книг.

Вот несколько героинь:

- Сильвия Платт — прятала свои тексты от мужа, просыпалась в 4 утра, чтобы писать. Перепечатывала тексты мужа и помогала с идеями.

- Зельда Фицжеральд — отказывалась показывать мужу свои тексты или их уничтожать. Получила диагноз «шизофрения», и ее желание стать творцом рассматривалось как ненормальная тяга сумасшедшей. Муж запретил ей писать об их совместной жизни и в целом писать «любое биографическое» — то есть писать вообще все, что она хотела бы. Зельда погибла в пожаре в психлечебнице.

- Анаис Нин — муж пытался «излечить» ее от ее «опиумной привычки» вести дневник.

- Адриенна Рич — поэтесса и феминистка, домохозяйка, которая ушла от своего мужа, профессора-экономиста, и вызвала скандал, объявив всем что она лесбиянка. Муж покончил с собой.

- Элизабет Хардвик — жена Роберта Лоуэлла, которая терпела его мании (писатель страдал биполярным расстройством), и даже бросила свою работу преподавателем чтобы переехать с ним в Лондон.

Но прежде чем они переехали, он влюбился в другую.

Этих и многих других женщин мужчины использовали как безголосых муз, при этом у женщин не было особого выбора. Отдавая свои тела и немного души, они получали возможность путешествовать, попадали в творческий круг. Из-за того, как было устроено общество, за свои реальные таланты они попасть туда не могли.

Что еще автор описывает особенно ярко — разницу в том как относились, да и сегодня относятся, к мужскому и женскому творчеству. Мужчина, даже сумасбродный — всегда творец, и все его выходки и грехи расцениваются как творческие поиски. Сумасбродная женщина.. просто сумасшедшая.

Травма мужчины-писателя — экзистенциальная, он имеет право страдать, так как его мучают глобальные вопросы, и он пишет шедевр. Травма женщины-писательницы — не травма, а пустая истерика и каприз, да и вообще она не писательница.

То, что считается знаком великого творчества в мужчине, может быть расценено как странность и болезнь в женщине.

Гнев мужчины нормализован и поощряем. Гнев женщины неприемлем и запрещен, ярость это болезнь. Женские эмоции и реакции всегда под полицейским надзором мужского осуждения. Женщина всегда боится быть «слишком».

“A definition, I think, of being oppressed, is being forbidden to externalize any anger.”

И слишком стать очень легко — повысила голос, разбила тарелку — и все, ты уже агрессивная. «Нормальна» для женщины только женственность, мягкость и приветливость. Нам нельзя быть мрачными или грустными, и конечно никогда нельзя переставать заботиться о наших партнерах.

Патриархат до сих пор формирует литературную повестку и то, как мы относимся к себе и к другим женщинам в литературе: что мы считаем великим и серьезным, стоящим чтения, а что нет. Что мы считаем достижением, а что — просто «любительским» уровнем письма. Каким должно быть письмо в принципе — ведь запрет на женскую агрессию формирует определенные ожидания от женских текстов. Все эти правила про постоянное спокойствие и способность держать себя под контролем переносятся и на то, каким «приемлемо» быть письму. Вы имеете право писать только объективно и хладнокровно, спокойно и изящно. Эмоциональное письмо это mess, фу, стыдно должно быть.

Из-за этого сегодня очень многие женщины не могут представить что они могут быть писательницами, что у них в принципе есть право писать — и тем более что писать откровенно или эмоционально это нормально. Наше воображение, пропитанное патриархальной культурой и репрессиями всего женского/неканоничного, просто не позволяет представить, что мы тоже можем писать и нам важно и можно писать.

Мы не можем представить что кому-то будет интересен наш опыт, наши обычные жизни, и что когда мы пишем о своих бывших, и о нашей немного оторванной юности, о нашем женском взрослении с его неудачными свиданиями, унизительными влюбленностями и отвержениями — что все это не «слишком», что это важно миру и важно другим пишущим женщинам. это не вписывается в общепринятые каноны «великой литературы», но оно и не должно. Потому что fuck you, каноны, и fuck you, мужской писательский мир, с вашими устрашающими идеями о том, кто имеет право считаться писателем, а кто нет.

Эта книга дикая — дико освобождающая. Кейт поощряет всех нас писать так как нам самим вздумается: вести онлайн-блоги и дневники, не ждать пока нас «откроют», не молиться на мужчин-писателей, и признать, что мы тоже писательницы — уже здесь и сейчас, в наших собственных каналах и блогах, в дневниках. Автор хочет, чтобы мы были героинями, но другими, свободными — полноправными владельцами своего опыта, хозяйками своих текстов, смелыми исследовательницами себя и своих жизней. Никто в этом мире не имеет права говорить нам, что и как нам создавать, что и как считать слишком. Никто не имеет права нас пытаться уменьшить, ужать, цензурировать. Вы та, кто вы чувствуете вы есть в вашем творчестве, и ваш опыт важен для мира — такой, какой он есть.

«Доброе утро, полночь», Джин Рис (1939)

Книга автобиографична и написана на основе опыта самой Джин Рис, жившей в Париже 30-х годов — в нищете, отчуждении и борьбе с зависимостью. Плохой прием книги публикой лишь усилил ее изоляцию, и Рис не публиковала новых книг около 30 лет, вплоть до «Широко Саргассово море» (1966). Все это время она жила в уединении, страдая от алкоголизма.

Главная героиня — 25-летняя Саша, возвращающаяся в Париж после долгого отсутствия. В истории смешаны мрачное настоящее Саши — дешевый отель, случайные встречи — и флэшбеки травматичного прошлого. Она бродит по кафе и бульварам, пытаясь уклониться от эмоционального срыва, попутно рефлексируя о своей стареющей внешности.

Ее жизнь — это череда потерь: смерть новорожденного ребенка, потеря работы, разрыв с мужчиной, бедность, люди, которые ее используют и исчезают. Саша показывает уязвимость женщин в мужском мире, где они сталкиваются только с безразличием и унижением.

«Когда тебя делают очень холодной и очень разумной, тебя делают и очень пассивной».

Саша депрессивна, даже фатальна в своем унынии. Ей всего 25, но возникает чувство, что читаешь о 70-летней женщине. Ее жизнь будто осталась в прошлом. В настоящем ее ничего не ждет, и ничто, кроме алкоголя, не утешает.

Бесконечная бедность — это единственная постоянная в ее жизни, денег у нее нет никогда. При этом новые знакомые ошибочно принимают ее за богатую женщину из-за манеры держаться, не зная, что она тратит последнее на шляпки и вино. Один жиголо даже пытается навязаться ей в любовники, решив, что она сможет его обеспечивать. Но образ Саши обманчив: красивый жакет получен в подарок, шляпка куплена на последние гроши, и на самом деле героиня «не ела уже три недели», как признается одному знакомому.

Тем неожиданнее видеть, что иногда Саша способна получать удовольствие от жизни и быть ироничной. Она видит банальность и плоскость своей жизни, но при этом может считать свою ситуацию забавной. Она не впадает в иллюзии и не романтизирует повседневность. Саша живет в съемной комнате с видом на стену, с тараканами по углам, но смеется над тем, что жиголо принял ее за богачку. И ни разу за всю книгу она не позволяет себе жалости к самой себе.

Перестав фокусироваться на том, как мне не нравится Саша, я смогла заметить, что она красива. Она зависима от алкоголя, но даже ее алкоголизм элегантен, как ее шляпки. Она пьет с другими, но никогда одна. Не пьет с дурной компанией и не позволяет другим унижать себя за зависимость, тем самым сохраняя достоинство. Разве это не красиво?

«Завтра я пойду в „Галери Лафайет“, выберу платье, потом загляну в „Прентан“, куплю перчатки, духи, помаду, наберу всякой мелочи — за 6 франков 25, за 19 франков 50, что подешевле. Просто само чувство траты — вот что важно. Буду рассматривать браслеты с фальшивыми камнями — красными, зелеными, синими, ожерелья из искусственного жемчуга, портсигары, черепашек, усыпанных стразами… А когда выпью пару рюмок, уже не буду понимать — вчера это, сегодня или завтра».

А еще Саша свободна. Она может позволить себе то, чего не могут позволить ни богатые, ни многие обычные люди, — возможность оставаться собой. Ничто не сдерживает ее в том, чтобы быть честной, дерзкой, даже вызывающей. Она не соглашается увидеться с новым знакомым в тот же день — потому что ей нужно купить шляпку, и это важнее (ее свобода важнее зависимости от других). Она сама определяет, куда пойдет, с кем и когда. Она знает себе цену — даже если никто другой ее не знает.

«Богатым людям можно только посочувствовать. Они совершенно не понимают, как тратить свои деньги; они совершенно не умеют получать удовольствие. Либо у них вовсе нет вкуса, либо, если вкус есть, он похож на мавзолей, и они словно заперты в нем».

Саше нечего терять, потому что у нее ничего нет. Поэтому она может быть откровенной — в том числе в своем страхе, отвращении, презрении. Она прямо говорит мужчине, что боится его. Она может позволить себе роскошь не думать о том, как она выглядит в его глазах — потому что ей все равно: она не стремится никого соблазнить.

Ей не нужны мужчины — один из знакомых даже замечает это вслух. По сути, ей не нужен никто: все, что было для нее важно, она уже потеряла. Все, чего она хочет — чтобы ее просто оставили в покое.

«Теперь я больше не хочу быть любимой, красивой, счастливой или успешной. Я хочу только одного — чтобы меня оставили в покое».

Ее свобода обезоруживает. Она не обязана нравиться — ни окружающим, ни нам, читателям. Саша — пограничный персонаж, нонконформистка, женщина без связей и брачных пут, свободная в своем одиночестве, горе и нищете.

Несчастна ли она? Да, несчастна — от одиночества. Но кажется, что не более несчастна, чем женщины, живущие в домах и отношениях, из которых не могут выбраться.