Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок…

Я познакомился с ним в действующем отряде. Он был ранен пулей в ногу и поехал на воды с неделю прежде меня. Грушницкий - юнкер. Он только год в службе, носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель. У него георгиевский солдатский крестик.…

Это только кажется, что всё ещё впереди, что жизнь длинна и счастлива, что сейчас можно прожить так, иначе, а потом всё поправишь. Никогда это потом не наступает, никогда…  Мне тридцать пять лет! Всё погибло! Всё погибло! Тридцать пять лет !… Я ноль, я ничтожество!…

Я стал на углу площадки, крепко упершись левой ногою в камень и наклонясь немного наперед, чтобы в случае легкой раны не опрокинуться назад. Грушницкий стал против меня и по данному знаку начал поднимать пистолет. Колени его дрожали. Он целил мне прямо в…

она исковеркала мне мою юность, мое детство и отрочество… Скорее так: скорее это не деликатность, а просто я безгранично расширил сферу интимного — сколько раз это губило меня… Вот сейчас я вам расскажу. Помню, лет десять назад я поселился в Орехово-Зуеве.…

Первородный грех — может, он и был — там никого не тяготит. Там даже у тех, кто не просыхает по неделям, взгляд бездонен и ясен…» «Там каждую пятницу, ровно в одиннадцать, на вокзальном перроне меня встречает эта девушка с глазами белого цвета — белого, переходящего…

Я вышел на воздух, когда уже рассвело. Все знают — все, кто в беспамятстве попадал в подъезд, а на рассвете выходил из него — все знают, какую тяжесть в сердце пронес я по этим сорока ступеням чужого подъезда и какую тяжесть вынес я на воздух. Ничего, ничего…

И почему-то обращался единственно только ко мне: — Я прочитал у Ивана Бунина, что рыжие люди, если выпьют, — обязательно краснеют… — Ну так что же? — Как то есть, «что же»? А Куприн и Максим Горький — так те вообще не просыпались!.. — Прекрасно. Ну, а дальше?…

— Председатель у нас был… Лоэнгрин его звали, строгий такой… И весь в чирьях… И каждый вечер на моторной лодке катался. Сядет в лодку и по речке плывет… Плывет и чирья из себя выдавливает… Из глаз рассказчика вытекала влага, и он был взволнован: — А покатается…

Да! Теперь - решено. Без возврата Я покинул родные края. Уж не будут листвою крылатой Надо мною звенеть тополя. Низкий дом без меня ссутулится, Старый пёс мой давно издох. На московских изогнутых улицах Умереть, знать, сулил мне Бог. Я люблю этот город вязевый…

Судя по размерам носа и мрачно-меланхолическому выражению лица, личность не чужда спиртных напитков, хронического насморка и философии. Она садится в кресло и жалуется на одышку, отрыжку, изжогу, меланхолию и противный вкус во рту. — Чем вы занимаетесь? —…

Пробираюсь в Лешнюв, где расположился штаб дивизии. Попутчик мой по-прежнему Прищепа - молодой кубанец, неутомительный хам, вычищенный коммунист, будущий барахольщик, беспечный сифилитик, неторопливый враль. На нем малиновая черкеска из тонкого сукна и пуховый…

видел, как углом сломалась перерубленная кисть и шашка беззвучно обрушилась на откинутую голову Чернецова. Сначала свалилась папаха, а потом, будто переломленный в стебле колос, медленно падал Чернецов, со странно перекосившимся ртом и мучительно зажмуренными…

Он уверенно ставил в грязь большие белые ноги, оскользался, чуть вытягивал левую руку, соблюдая равновесие. Рядом еле волочился смертно-бледный Кривошлыков. У него сухо блестели глаза, рот страдальчески дергался. Поправляя накинутую внапашку шинель, Кривошлыков…