Милый и дорогой Борис Николаевич.

Не удивитесь, что пишу Вам так. Думаю, что не странно то, что мы с Вами никогда не видели друг друга в лицо. Но ведь видели иначе. Я женюсь этой осенью, в половине августа, в именьи Шахматово Клинского уезда. Мою Невесту зовут Любовь Дмитриевна Менделеева. Что скажете Вы на то, что я буду от всего сердца просить Вас быть шафером на свадьбе, и, думаю, что у Невесты? Она также просит Вас. Если будете в Москве, или поблизости, приезжайте с Сережей Соловьевым, который будет шафером у меня. Не только мне, но и всем моим родным будет приятно и радостно видеть Вас. Пишу Вам кратко по причине экзаменов, которые Вы также держите. Если очень заняты, не отвечайте сейчас же, а подождите конца экзаменов. Я уеду из Петербурга в двадцатых числах мая за границу, откуда вернусь в половине июля прямо в Шахматово. Сережа уже знает все, Вам я не писал потому, что срок свадьбы только недавно окончательно назначен. Жду Вашего ответа, очень важного для меня. Не зная Ваших обстоятельств, не вполне надеюсь на Ваше согласие; может быть, Вы, кончив курс, совсем уезжаете из Москвы?

Неизменно Ваш Ал. Блок

БЛОК - БЕЛОМУ, 28.04.1903, 22 года

Май жестокий с белыми ночами!
Вечный стук в ворота: выходи!
Голубая дымка за плечами,
Неизвестность, гибель впереди!
Женщины с безумными очами,
С вечно смятой розой на груди! —
Пробудись! Пронзи меня мечами,
От страстей моих освободи!
Хорошо в лугу широком кругом
В хороводе пламенном пройти,
Пить вино, смеяться с милым другом
И венки узорные плести,
Раздарить цветы чужим подругам,
Страстью, грустью, счастьем изойти, —
Но достойней за тяжелым плугом
В свежих росах по? утру идти!

1908

Милый мой и дорогой Александр Васильевич!

Вот, если Вас не застану, оставляю письмо. Желаю Вам всего счастливого и светлого, всего, что есть здесь несомненно и только запрятано и закутано. Мне кажется, что мы увидимся скоро, например осенью. Больше уж не приду к Вам. У меня все складывается странно радостно. Сплелось столько всего, что ни написать, ни рассказать кратко немыслимо. Но все это цепкое, весеннее, пахучее, как ветки сирени после весенних ливней. Будьте счастливы, будьте милостивы, будьте так, как Вы можете. Это правда, что я верю в Вас, и имею на то основания.

Будем писать друг другу. Я уеду отсюда в 20-х числах мая. Крепко жму Ваши руки, целую и обнимаю Вас крепко и радостно.

Господь с Вами и со всеми нами, и оттого мы все никогда не будем суетны. Люблю Вас горячо, господь с Вами, мой дорогой.

Ваш любящий и преданный Ал. Блок

письмо Гиппиусу А.В., 30.04.1903, Петербург, 22 года

Милый Александр Александрович. Цветок душистый. Жених лучезарный. Сыплю на Вашем пути цветы, папоротники и душистые травы. Пусть это будет Вам ковром на всю Вашу жизнь, столь длинным, сколь долог будет путь Вашей жизни. Пусть по сторонам этого ковра — Вашего пути — юноши греческие прекрасные встречают Вас торжественной музыкой флейт и гобоев в строях дорийском, фригийском, ионийском. Пусть поэты слагают Вам звучные стихи. Пусть на пути Вы будете встречать священные рощи Бёклина для отдохновения, — рощи тенистые, таинственные и задумчивые. И пусть там Вам жрицы прекрасные и стройные поют гимны под аккомпанемент арф многострунных. А над Вами, во все время пути Вашей жизни, пусть непрестанно льются серебряные песни светлых серафимов. Пусть Ваш путь весь, до самой крайней черты будет счастлив и добр.

Завтра выезжаю из Цюриха. Весною нам не удастся увидеться. К Вам нельзя и ко мне нельзя. Встретимся осенью. Как мне странно будет тогда Вас увидеть. Жених светлый, избранный, венчанный, — целую Вас в глаза и губы.

Всем Вашим сочувствую и сопутствую в их радости. Я с Вами всеми.

Любящий Вас

С. Панченко.

письмо Панченко С.А. - Блоку А., 1 мая 1903, Цюрих, Блоку 22 года

Питаюсь я теперь воздухом и обещаниями.

Страшнее всего — скука. Если бы мир прекратил свои надоевшие всем и бездарные занятия (я говорю, конечно, о войне), с которыми он лезет и пристает (всякий волен быть бездарным в своей комнате, но навязывать свою бездарность на улице — неприлично), я бы мог, вероятно, сейчас заняться делом; но, пока я вишу в воздухе, поневоле приходится довольствоваться эпистолярными излияниями.

Вас в Шахматово я плохо себе представляю в этом году. Главное — вопрос продовольствия для тебя.

Бумагу я тебе купил, по-моему, хорошую, там приложена объяснительная записка.

Как повернется судьба Франца, я тоже не представляю. Во всяком случае, это поворот пока мягкий и ласковый.

Если даже меня возьмут в солдаты, и это, может быть, не потрясающе. Во всяком случае, всем нужно помнить, что каждый день приносит новое, и все может повернуться совершенно неожиданно. Жалеть-то не о чем, изолгавшийся мир вступил, во всяком случае, в ЛУЧШУЮ эпоху. Сейчас самые большие врали (англичане, а также французы и японцы) угрожают нам, пожалуй, больше, чем немцы. Это признак, что мы устали от вранья. Нам надоело, этого Европа не осмыслит, ибо это просто, а в ее запутанных мозгах — темно. Но, презирая нас более чем когда-либо, они смертельно нас боятся, я думаю; потому что мы, если уж на то пошло, с легкостью пропустили сквозь себя желтых и затопили ими не один Реймский собор, но и все остальные их святые магазины. Мы ведь плотина, в плотине — шлюз, и никому отныне не заказано приоткрыть этот шлюз «в сознании своей революционной силы».

Бром помогает, и на улице теплее, это несколько приподнимает меня над землею.

Думаю, что также и твои мысли обо мне. Господь с тобой.

Саша.

письмо матери, 2.05.1917, Петроград, 37 лет

В минутном взрыве откровений,
В часы Твоей, моей весны,
Узнал я Твой блестящий гений
И дивных мыслей глубины.
Те благодатные порывы
Свободных дум о божестве
Вздымали чувства переливы
В моем угасшем существе…
Я буду помнить те мгновенья,
Когда душа Твоя с моей
Слились в блаженном упоеньи
Случайно сплетшихся ветвей…

1899

4. V-1917.

Дорогой Александр Александрович, теперь я скоро уезжаю, и мне хотелось бы Вам перед отъездом сказать вот что: я знаю, что Вам скверно сейчас; но если бы Вам даже казалось, что это гибель, а передо мной был бы открыт любой другой самый широкий путь,- всякий, всякий,- я бы все же с радостью свернула с него, если бы Вы этого захотели. Зачем - не знаю. Может быть, просто всю жизнь около Вас просидеть.

Мне грустно, что я Вас не видала сейчас: ведь опять уеду, и не знаю, когда вернусь.

Вы ведь верите мне? Мне так хотелось побыть с Вами.

Если можете, то протелефонируйте мне 40-52 или напишите: Ковенский 16, кв. 33.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

Блоку 37 лет

Дорогой Саша, милый,

люблю Тебя. Поздравляю Тебя с окончанием экзаменов. Желаю всего, всего радостного.

Я в Дедове. Здесь тихо. Встает передо мной Солнце безвременья.

И жизнь, и смерть в один свет неугасимый сливается.

Тихо, покорно молюсь свету. Светоносный восторг со мною. Он несет меня на волнах ветра. Будет ветер. Ветер всегда. Все летит, исчезая, овеянное ветром. Ветер гонит миры. Мы забываем о ветре. Но прислушайся: каким потоком обуреваемо все? Все несется - несется.

Все в буре. Буря счастья и буря смерти - один ветер. Ветер веет. Ветер говорит слова неизреченные. Говорим и мы, исполненные ветра.

Неизвестно откуда приходит ветер и куда уходит. Неизвестно, откуда приходим и куда идем.

Идем в ветре, с ветром.

Ветер впереди. И в прошлом тоже.

Ветер.

Люблю Тебя нежно. Да будет ветер с Тобою всегда ныне и присно и во веки веков.

Боря

БЕЛЫЙ - БЛОКУ, 5 мая 1906, Дедово, 25 лет

Не могу тебя не звать,
Счастие мое!
Имя нежное твое
Сладко повторять!

Вся ты — бурная весна,
Вся ты — мной одним пьяна,
Не беги же прочь!
Хочешь дня —
Проходит ночь…
Не избегнешь ты меня!

Золотистая коса, расплетись!
В эти жадные глаза заглядись!
Долгожданная гроза, разразись!

1908

Милый Александр Васильевич, ужасно жалею, что ты не застал нас, как раз все разошлись в разные места, Я приду непременно, но через некоторое время, потому что чувствую измученность и нападает тоска. А тебя очень люблю и крепко целую.

Твой Ал. Блок.

письмо Гиппиусу А.В., 07.05.1906, Петербург, 25 лет

Милый Боря.
Ты уже в России, а я писал Тебе после Пасхи в Афины; впрочем, письмо было печальное и угнетенное, лучше, что Ты его не получил. У меня планы: около половины мая еду в Шахматово, а в июле поеду по Европе - много куда, если удастся. Сейчас чувствую себя плохо, у меня цынга, возобновившаяся с позапрошлого года.

Видел ли Ты мою книгу? Пошлю Тебе ее в Луцк, я еще не получил ее (все экземпляры). По-моему, издано превосходно - скромно, книжно, без всякого надоевшего декадентства. И Кожебаткин очарователен - в нем какая-то мягкая человеческая нежность.

До ужаса знакомо то, что Ты пишешь о первом впечатлении о России; у меня было подобное: моросящий дождь - и стражник трусит по намокшей пашне с винтовкой за плечами; и чувство, что все города России (и столица в том числе) - одна и та же станция "Режица" (жандарм, красная фуражка и баба, старающаяся перекричать ветер). - В этих глубоких и тревожных снах мы живем, и должны постоянно вскакивать среди ночи и отгонять сны. И я люблю вскакивать среди ночи - все больше.

Все дело в том, есть ли сейчас в России хоть один человек, который здраво, честно, наяву и по-Божьи (т. е., имея в себе, в самых глубинах скрытое, но верное "Да"), сумел бы сказать "нет" всему настоящему; впрочем, я начал и сейчас же бросаю развивать ту длинную нить, которую я лелеял всю эту зиму и которой я не оставляю. Пишу и хочу писать об этом, но в письмах - не стоит и не выйдет. - Мы виделись с Сережей. Он прекрасен. Крепко целую Тебя.

Твой Ал. Блок

БЛОК - БУГАЕВУ, 8.5.1911, Пеьербург, 30 лет

Дорогой Георгий Иванович. Вчера мы с Евг. П. Ивановым шли вечером к Вам, но вдруг повернули и уехали на острова, а потом в Озерки - пьянствовать. Увидели красную зарю.

из письма Чулкову Г.И., 10.05.1906, 25 лет

Мама, вчера я приехал из Москвы с Алянским. На вокзале встретила Люба с лошадью Билицкого. Твое письмо я получил 9-го в Москве, оно меня несколько успокоило. Читать пришлось 6 раз (3 больших вечера и 3 маленьких). Успех был все больше (цветы, письма и овации), но денег почти никаких — устроители ничего не сумели сделать, и условия скверные. Выгоду, довольно большую, я получил от продажи «Розы и Креста» театру Незлобина, где она пойдет в сентябре. В этой продаже помогали Коганы и Станиславский. Это помогло мне также отклонить разные благотворительные предложения, которые делали Станиславский и Луначарский, узнав о моей болезни. У меня была кремлевская докторша, которая сказала, что дело вовсе не в одной подагре, а в том, что у меня, как результат однообразной пищи, сильное истощение и малокровие, глубокая неврастения, на ногах цынготные опухоли и расширение вен; велела мало ходить, больше лежать, дала мышьяк и стрихнин; никаких органических повреждений нет, а все состояние, и слабость, и испарина, и плохой сон, и пр. — от истощения. Я буду здесь стараться вылечиться. В Москве мне было очень трудно, все время болели ноги и рука, рука и до сих пор болит, так что трудно писать, читал я как во сне, почти все время ездил на автомобилях и на извозчиках.

Я был у Каменевых в Кремле и у Кублицких. Им живется, по-видимому, хуже, Адам Феликсович совсем старый. Андрей был очень нежен и трогателен. Фероль худой и злится.

Москва хуже прошлогодней, но все-таки живее Петербурга. Меня кормили и ухаживали за мной очень заботливо. Надежда Александровна тебе, вероятно, напишет. — Сейчас ноги почти не болят, мешает главным образом боль в руке, слабость и подавленность.

Тетю поцелуй и пиши. Можно ли спать, и есть ли еда? Какие отношения?

Саша.

письмо матери, 12 мая 1921, Петроград, 40 лет

Милый Михаил Алексеевич.

Вчера я всю ночь не спал, а днем бродил в полях и смотрел на одуванчики, почти засыпая, почти засыпая. Потому Вы и не застали меня. А сейчас проспал 13 часов без снов и встал бодрый; ясный воздух, читаю Вашу книгу вслух и про себя, в одной комнате и в другой. Господи, какой Вы поэт и какая это книга! Я во всё влюблен, каждую строку и каждую букву понимаю и долго жму Ваши руки и крепко, милый, милый. Спасибо.

письмо Кузмину М.А., 13 мая 1908, 27 лет

Май жестокий с белыми ночами!
Вечный стук в ворота: выходи!
Голубая дымка за плечами,
Неизвестность, гибель впереди!
Женщины с безумными очами,
С вечно смятой розой на груди! —
Пробудись! Пронзи меня мечами,
"От страстей моих освободи!

Хорошо в лугу широким кру́гом
В хороводе пламенном пройти,
Пить вино, смеяться с милым другом
И венки узорные плести,
Раздарить цветы чужим подругам,
Страстью, грустью, счастьем изойти, —
Но достойней за тяжёлым плугом
В свежих росах по́утру идти!

май 1908

Полный месяц встал над лугом
Неизменным дивным кругом,
Светит и молчит.

Бледный, бледный луг цветущий,
Мрак ночной, по нем ползущий,
Отдыхает, спит.

Жутко выйти на дорогу:
Непонятная тревога
Под луной царит.

Хоть и знаешь — утром рано
Солнце выйдет из тумана,
Поле озарит,

И тогда пройдешь тропинкой,
Где под каждою былинкой
Жизнь кипит.

1898

Что-бы ещё почитать:

@kafkanazavtrak - письма, дневники и цитаты из произведений Франца Кафки.

@prishvin_dream - дневники Михаила Пришвина.

@Dark_Avenues - письма и дневники Ивана Бунина.

@denechekk и @devyanostalgiya - летопись 1976 и 1992 года в дневниках современников.

Милый Александр Александрович.

Будьте милый и не сердитесь на меня, что долго не отвечал Вам. Вы знаете, у меня плохи глаза и мне приходится экономить зрением. При всем том, мне, все-таки, пришлось за 1-й месяц, что я в Берлине, написать 53 письма. Этим все сказано. Я надеюсь, Вы не будете сердиться, прочитав эту цифру, за мое долгое молчание.

Очень огорчен, что Вы не поняли меня. Но это не Ваша вина. Это обычное явление при переписке. Жалко и потому, что сейчас не имею никакой возможности написать что-либо в пояснение того, что говорил. Впрочем и Вам, ведь, теперь некогда.

Что касается стихов — мне они понравились. Не сердитесь за помарку. Стихи хорошие, но опасны и нетехничны.

Ты отходишь в сумрак алый — красиво сказано.

В бесконечные круги — опасно. Что это такое? Несомненно, Вам-то это ясно. Значит, надо было объяснить, что это за представление у Вас.

Я послышал отзвук малый — “послышал” — грамматически не стильно.

Малый — это ведь только для рифмы.

Вы “послышали” отзвук тихий. А малый не хорошо.

Ждать иль нет безвестной встречи. Что такое — безвестной?

В тишине звучат сильнее.

Видите, вот ведь Вы написали сильнее, а не более; там был отзвук тихий, слабый?

Ты ль смыкаешь, пламенея,

Бесконечные круги? —

Красиво, но опасно, опасно. Неясно, какие у Вас об этом представления.

из письма Панченко С.В. - Блоку А., 17 мая 1901, Берлин, Блоку 20 лет