Не имею сил писать подробно. Слишком ужасны: 1) вчерашний вечер; 2) мое отношение с Любой; 3) посещение тети; 4) сегодняшняя несчастная женщина (О.К. Соколова — «Окс»); 5) письмо мучительное А.А. Городецкой.

10 декабря 1911, 31 год

...устал, сплю плохо, дилетантски живу, шампанское, устрицы, вдохновения, скуки; не жалуюсь, но и не доволен.

14 декабря 1911, 31 год

Третьего дня читал рассказы офицеров о турецкой войне — мерзость и скука, но лучше Л.Андреева.

Отмахиваюсь, отписываюсь, пойду в ванну.

Писал Клюеву: «Моя жизнь во многом темна и запутана, но я не падаю духом».

Женщины (как-то «вообще»).

17 декабря 1911, 31 год

Мне всякие родственники, кроме ближайших, крайне затруднительны, и я почти не встречаю их. Вижусь периодами часто с большими и малыми литераторами, что также не всегда приятно, а иногда и отяготительно, но зато — почти всегда не скучно. Скука вообще куда-то давно испарилась, и это заставляет меня думать, что пути мои не совсем кривы, хотя будущий практический путь до сих пор совершенно не выяснен. К сестре Ангелине я не пошел до сих пор, преимущественно от инертности по отношению к хождениям. Пойду к ней непременно, хотя боюсь своего крайнего неуменья обращаться с детьми, а также своего довольно туманного способа выражений в разговоре. Впрочем, в последнее время у меня явилась даже потребность в одичании, и многих речей я совсем не понимаю.

Встречи с разнообразными людьми учащаются. Кружок Мережковских стал менее самодовлеющим. Много приехало в последнее время и из России (в противоположность Петербургу). И все-таки ближайшими людьми остаются Сергей Соловьев, Борис Ник. Бугаев (Андрей Белый) и Евг. Пав. Иванов (из «Нового пути»). Роль «фона» близости играют до сих пор в большой степени Мережковские, злостно ненавидимые почти всеми за то или за другое. Правда, в этом они часто виноваты сами (особенно 3. Н. Гиппиус), но замены их я не предвижу, и долго не дождаться других, которые так же прошумят, как они (в своей сфере — теорий великолепных, часто почти нелепых, всегда талантливых, всегда мозолящих глаза светским и духовным лицам). О декадентстве в последнее время (и давно уже) как-то нет помину, и его, в сущности, по-моему, нет. Оно ютится где-то в Москве, в среде совершенно бездарных «грифенят», молодых гимназистов, отслуживших черные мессы (будто бы в Берлине), говорящих на собраниях много и скучно о черных лилиях. Сами маги (Брюсов и другие), давно, в сущности, оставившие декадентство, взирают на этих с тайной грустью. Всего этого так много, и все это внешне и большей частью скучно. Выходя в «поле за Петербургом» на шоссе, я чувствую себя совершенно по-настоящему. «Здравость» ничем не нарушается, кроме религиозных впечатлений...

из письма отцу, 28.03.1905, Петербург, 24 года

У Любы сидит Муся. Я ничего не имею против Муси в частности, но боюсь провокации. Горько услышать или увидеть что-нибудь самое преступное, низкое, желтое, сытое — в той семье, в той крови, от которой я оторвал Любу. Особенно горько теперь, когда ненавидишь кадетов и собираешься «ругать „Речь“», когда не любишь Л.Андреева… когда лучшие из нас бесконечно мучатся и щетинятся (Боря, Ремизов), когда такой горечью полыни пропитана русская жизнь.

Сегодня дочитал наконец этот скучный, анархический, не без самодовольства, хоть и с добрыми намереньями, плохим из рук вон языком написанный, роман Андреева. Только места об измене как-то правдивее, но все — такая неприятная неправда, надоедливо разит Чулковым. Рядом с этим «шиповники» (на втором месте обложки, и буквы помельче, и имя без отчества) поместили рассказ Ремизова — до слез больной; пустяк для него, но в тысячу раз больше правды (и больше потому влияния, света), чем в Андрееве; тем больнее и здесь уловить тень неправды, которая бременем легла на русскую литературу. Алексей Михайлович боится этой неправды, у него она пройдет, Л.Андреев лезет в нее, как сытый и глупый; и куда пойдет его сила, его талант? Страшная, тягостная вещь — талант; может быть, только гений говорит правду; только правда, как бы она ни была тяжела, легка — «легкое бремя».

Правду, исчезнувшую из русской жизни, — возвращать наше дело.

Я вышел все-таки, сидел с Мусей, и провокации не было. Она изменилась, похорошела еще.

18 декабря 1911, 31 год

Очень меня печалит, что у Вас жизнь уходит между пальцев. Годы самые чудные в жизни, несказанной красоты и ценности, уходят зря.

Тридцатый год тянется — десять лет. Какая разница между 33-летним человеком и 36-летним? — Никакой. Тогда как 16-летний юноша и 18-летний — это два разных человека.

Годы 16-й, 17-й, 18-й и до 24-х, все эти годы продолжаются только по одному году. Надо их прожить полно и в отношении эмоций, и в смысле приобретения познаний, техники. И все это: эмоции и знания — складывать в потаенную сокровищницу, чтобы было откуда заимствовать, когда начнется сознательная духовная деятельность с 25-ти лет.

У Вас впереди еще четыре чудных года. Наверстайте потерянное и определите, куда Вы пойдете: в актеры или поэты. Мне кажется, у Вас есть хорошие душевные способности. Жаль будет нести их на службу в канцелярию. Я против актерства вообще. Организациям тонким нечего делать на сцене. Что есть актер, даже и великий? Актер, даже и великий, шьет себе неприличные карманы, засовывает в них руки, в галстук вдевает возмутительную булавку, — и в таком виде снимается для своих почитателей.

Туалеты актеров, — разве это не туалеты дурного тона? Это внешность? Правда. Но, значит, даже внешности приличной актерская душа не сумела выработать за целые тысячелетия. А между тем: видали Вы поэта, романиста, художника в туалете дурного тона? Я думаю, очень редко. Все они бывают одеты: хорошо, дурно, неуклюже, неряшливо, но Вы не видели, например, художника или писателя, франта дурного тона.

Что есть актер духовно? — Грубый маляр, декоратор. Непременно грубый, иначе он, по самой природе своего искусства, не произведет впечатления. Сценическое искусство — драматургия — грубо, эмбрионально, оно должно быть ярко, как цветная азиатская материя. Актер должен все эмоции изображать декоративно. Иначе он не даст эффекта. Он умирает — раздирая себе грудь руками. Подумайте: умирает. Когда он ревнует — он ревет, как бык, которого в период течки не пустили в стадо. Конечно, можно быть и как актер великим. И я умею восторгаться талантливым актером на сцене. Но, все-таки, надо знать, что актерское искусство и сценическое искусство суть низшие формы искусства.

Я не хочу сказать: не ходите в актеры. Я и не смею этого сказать. Пишу это для того только, чтобы Вы вот и с этой стороны подошли к вопросу.

из письма Панченко С.В. Александру Блоку, 30.03.1901 (Блоку 20 лет)

Последние дни были печальны и мрачны для меня. Холода и оттепели.

22 декабря 1911, 31 год

Вечер — дома, тихо, маленькая в ванне, завтра сочельник. Сегодня пришли «Старые годы», «Искусство и печатное дело» (на полчаса упился Сомовскими очарованиями). В столовой стоит елка.

Мережковский сегодня: вся «Индия» — нирвана (дохристианское) — ужас, небытие. Не было Имени. «Не донимайте меня» Сергием Радонежским, Серафимом Саровским — «я знаю, чем это пахнет». — Сыщик у дверей. — Все теперь о «несказанном», это — пустота, отсутствие общественности. Теперь такое время, что нужно твердо знать, что «голод — голод, реакция — реакция, смертная казнь — смертная казнь».

23 декабря 1911, 31 год

Мама, в этом году Пасха проходит так безболезненно, как никогда. Оказывается теперь только, что насилие самодержавия чувствовалось всюду, даже там, где нельзя было предполагать. Ночью вчера я был у Исакиевского собора. Народу было гораздо меньше, чем всегда, порядок очень большой. Всех, кого могли, впустили в церковь, а остальные свободно толпились на площади, не было ни жандармских лошадей, создающих панику, ни тучи великосветских автомобилей, не дающих ходить. Иллюминации почти нигде не было, с крепости был обычный салют, и со всех концов города раздавалась стрельба из ружей и револьверов — стреляли в воздух в знак праздника. Всякий автомобиль останавливается теперь на перекрестках и мостах солдатскими пикетами, которые проверяют документы, в чем есть свой революционный шик. Флаги везде только красные, «подонки общества» присмирели всюду, что радует меня даже слишком — до злорадства.

из письма матери, 02.04.1917, Петроград, 36 лет

Чувствую себя горьковато.

24 декабря 1911, 31 год

Милая, ты знаешь сама, как ты свободна. Но о том, о чем ты пишешь, нельзя переписываться. Я совершенно не знаю ваших маршрутов и не имею понятия, куда писать. Это письмо пишу наугад. Твоего письма я не понимаю, т. е. не понимаю того чувства, которое было у тебя, когда ты писала. Может быть, не понимаю от своего теперешнего равновесия. Но чем больше я в равновесии, тем больше знаю реальное.

Что тебе написать, совсем не знаю. Ты пишешь мне как чужая — не так ли? Знаешь ли ты, насколько важно для меня твое письмо и имела ли ты какое-нибудь отношение ко мне, когда его писала? Ты пишешь, что я могу спрашивать. Я спрашиваю прежде всего, представляется ли тебе все будущее совершенно вне меня или ты просто можешь судить теперь только о близком будущем?

Только эти вопросы. И то — слишком трудно задавать их в письме. А что — письмо твое написано из самой глубины? Или — ты не знаешь теперь своей глубины?

Я пишу очень сухо. И стараюсь только простейшее. Я не знаю, как ты можешь понять меня «там»? И можешь ли понять.

Ты пишешь до такой степени странные вещи о деньгах, о «честности» и т. п. Из этого я заключаю, что ты не понимаешь больше меня.

Писать это письмо мне трудно.

Куда писать?

письмо Блок Л. (жене), 04.04.1908, Петербург, 27 лет

Вечный ужас сочельников и праздников: мороз такой, что на улице встречаются растерянные, идущие неверной походкой люди. Я, гуляя перед ванной, мерзну в дорогом пальто. У магазина на Большом проспекте двое крошек — девочка побольше, мальчик крошечный, ревут, потеряв (?) отца. «Папа пошел за пряником, была бы елка». Их окружили, повезла на извозчике какая-то женщина на Пушкарскую, но они не помнят № дома, может быть, и не повезет. Полицейский офицер, подойдя, говорит: «Что за удивление, таких удивлений бывает сотня в день». К счастью, хоть перед Рождеством все добрые.

24 декабря 1911, 31 год

Устал — уже, как рано, сколько еще зимы впереди. Надо бы не пить больше.

24 декабря 1911, 31 год

Твое письмо меня поразило сразу же. Ты знаешь обо мне то, чего я сам не сознавал, и вдруг сознал... и утешился. "Лик безумия сошедший в мир" - и притом нынешнего нашего безумия - грозил и прежде. Но, знаешь ли? Он разрешит грозу и освежит. Я спал и видел холодные сны (в буквальном смысле). Не далее как сегодня во сне мне явился наконец Брюсов в ужасающей простоте его внутренних "потемок" и в физической красоте - нежный, как мальчик с черной бородкой. Тут был и твой "Одинокий" и вчерашний рассказ, слышанный мной у Мережковских (..!..) о пьяном Брюсове в "Грифе". Среди бела дня снился мне кошмар об "опрокинутых кадках" и девушке с карликом. Но вдруг я слушаю, смотрю: кругом гам, шум, трескотня, лучшие гаснут или тлеют, по многим квартирам прошла тень дряхлости, погас огонек, бежавший по шнурку, готовый, казалось, зажечь тысячи свечей. И темно. Прежних лиц я уже не вижу, страх перед ними отошел в милую память о собственной юности. Больше некого бояться. И люди уже не страшны. Зато ("в предвестие, иль в помощь, иль в награду" возвращается древняя и бурно-юная боязнь стихий - изнутри и извне. Пойдем опять из города на войну исчезнувшей и возвращающейся юности:

"Меня зовет к безвестным высям
В горах поющая весна,
А эта груда женских писем
И не жива и холодна!"

Мы поняли слишком много - и потому перестали понимать. Я не добросил молота - но небесный свод сам раскололся. И я вижу, как с одного конца ныряет и расползается муравейник положим расплющенных сжатым воздухом в каютах, сваренных заживо в нижних этажах, закрученных неостановленной машиной (меня "Петропавловск" совсем поразил, - а с другой - нашей воли, свободы, просторов. И так везде - расколотость, фальшивая для себя самого двуличность, за которую я бы отомстил, если б был титаном, а теперь только заглажу ее. - Как видишь, я пишу несвязно. Я окончательно потерял последнюю веру в возможность точности в окончательном. Не знаю ничего, но часто ясно вижу розовую пену и голубой ласковый гребень волны, которая меня несет. Потому - пронесет, а что дальше - опять не знаю. Но хорошо бывает на волне, в певучей пене.

из письма Андрею Белому, 07.04.1904, 23 года

Все эти милые русские люди, не ведая часов и сроков, приходят поболтать и не прочь «углубиться кое во что глубокое». Тяжесть, тягость.

26 декабря 1911, 31 год

Городские человеческие отношения — добрые ли или недобрые — люты, ложны, гадки, почти без исключений.

26 декабря 1911, 31 год

Долго, долго бы не вести «глубоких разговоров»

26 декабря 1911, 31 год

Лучшие образовательные каналы в Telegram. Присоединяйтесь!

• PosterPorn — хранилище альтернативных кинопостеров к любимым фильмам;

• Russian Architecture — Все об архитектуре и дизайне в России и ближнем зарубежье в удобном и интересном для вас формате;

• madlythoughts — автор пишет о кино и его истории. Статьи про классический и современный кинематограф, а также личные заметки про индустрию;

• Золотой век — мельчайшие крупицы истории, собранные со всевозможных печатных источников: книги, газеты, фотографии, открытки;

• Синема Рутин — склад идеальных кадров из фильмов, которые заставят вас взглянуть на кино по-новому;

• Рысью по жизни — «Нужда заставит и старушку пуститься рысью». Живите, не останавливаясь! Позитивный канал обо всём;

• Forester — культовые фрагменты из шедевров мировой литературы, фразы и мысли гениев разных столетий в тонком сочетании с эстетикой и особой атмосферой;

• Эстет — путеводитель по миру культуры, который подскажет «Что посмотреть?» и «Что почитать?». Регулярные анонсы кинопремьер, литературы и материалы о живописи и истории;

• Кафка на завтрак — Франц Кафка в цитатах, письмах и дневниках;

• Книжный маньяк — когда я голоден, я открываю холодильник, когда голоден мой мозг, я открываю этот канал с пищей для ума, которая утоляет голод;

• Nowadesign — канал о дизайне во всем его многообразии. Вас ждут публикации от современного искусства до проектов NFT. Дизайн олицетворяет культуру, традиции и опыт;

• Бунин — письма и дневники Ивана Бунина;

• New Horizons — Все о космосе и вселенной доступным языком, а также коллекция астрофотографий в высоком разрешении;

• Солнышко тут пишет — рецензии от ведущего подкаста "Кактус". Уже можно почитать про "Джон Уик 4", "Супер Братья Марио" и нового Гая Ричи;

• Говорящие афоризмами — афоризмы великих людей прошлого, которым восстанавливают незаслуженно утраченное величие, возвращая их в область искусства;

• XXIV World — авторские впечатления в мире концептуального искусства;

• Рисуй — отличный канал про рисование и искусство, техники, стили и знакомство с художниками;

• Пришвин — дневники Михаила Пришвина;

• Биографикум — Канал о невероятных и незаслуженно забытых исторических личностях.

Благодарю Вас от души за письмо и за Верлена, которого я еще не читал: для настоящих книг всегда жду несуетных часов.

из письма Брюсову В.Я., Петербург, 11.04.1911, 30 лет

Живи, живи растительной жизнью, насколько только можешь, изо всех сил, утром видь утро, а вечером — вечер, и я тоже буду об этом стараться изо всех сил...

из письма матери, Петербург, 12.04.1910, 29 лет

Со вчерашнего дня побаливает печень.

26 декабря 1911, 31 год