А ты думал - я тоже такая,
Что можно забыть меня,
И что брошусь, моля и рыдая,
Под копыта гнедого коня.
Или стану просить у знахарок
В наговорной воде корешок
И пришлю тебе странный подарок -
Мой заветный душистый платок.
Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядом
Окаянной души не коснусь,
Но клянусь тебе ангельским садом,
Чудотворной иконой клянусь,
И ночей наших пламенным чадом -
Я к тебе
никогда
не вернусь.
(А. Ахматова)
Что можно забыть меня,
И что брошусь, моля и рыдая,
Под копыта гнедого коня.
Или стану просить у знахарок
В наговорной воде корешок
И пришлю тебе странный подарок -
Мой заветный душистый платок.
Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядом
Окаянной души не коснусь,
Но клянусь тебе ангельским садом,
Чудотворной иконой клянусь,
И ночей наших пламенным чадом -
Я к тебе
никогда
не вернусь.
(А. Ахматова)
Все умирает на земле и в море,
Но человек суровей осужден:
Он должен знать о смертном приговоре,
Подписанном, когда он был рожден.
Но, сознавая жизни быстротечность,
Он так живет — наперекор всему,—
Как будто жить рассчитывает вечность
И этот мир принадлежит ему.
(С. Маршак)
Но человек суровей осужден:
Он должен знать о смертном приговоре,
Подписанном, когда он был рожден.
Но, сознавая жизни быстротечность,
Он так живет — наперекор всему,—
Как будто жить рассчитывает вечность
И этот мир принадлежит ему.
(С. Маршак)
Осенью двадцать первого года у меня почему-то снова зачесались пальцы. Клочки и обрывки бумажек появились на письменном столе. У карандашей заострились черненькие носики. Каждое утро я собирался купить тетрадь, каждый вечер собирался шевелить мозгами. Но потом одолевала лень. А я не имею обыкновения и даже считаю за безобразие противиться столь очаровательному существу.
Мягкие листочки с моими «выписками» попали на гвоздик «кабинета задумчивости», жесткие сохранились. Я очень благодарен Ольге за ее привередливость.
Циники (А. Мариенгоф)
Мягкие листочки с моими «выписками» попали на гвоздик «кабинета задумчивости», жесткие сохранились. Я очень благодарен Ольге за ее привередливость.
Циники (А. Мариенгоф)
Анатолий Мариенгоф был очень дружен с Сергеем Есениным. Их биографии тесно переплетены. В 1919 году они поселяются вместе и становятся неразлучны на несколько лет. Этой дружбе Мариенгоф посвятил "Роман без вранья", пару отрывков из которого мы вам здесь приведём.
http://telegra.ph/Nezhno-obnyav-za-plechi-07-06
http://telegra.ph/Nezhno-obnyav-za-plechi-07-06
Telegraph
Нежно обняв за плечи
и купая свой голубой глаз в моих зрачках, Есенин спросил: - Любишь ли ты меня, Анатолий? Друг ты мне взаправдашний или не друг? - Чего болтаешь! - А вот чего... не могу я с Зинаидой жить... вот тебе слово, не могу... говорил ей -- понимать не хочет...…
После смерти обоих писателей некоторые критики называли воспоминания Мариенгофа о Есенине "враньём без романа". Так это или нет, сейчас говорить сложно. Тем не менее некоторые суждения Мариенгофа заставляют по новому взглянуть на великого поэта.
http://telegra.ph/K-otcu-07-06
http://telegra.ph/K-otcu-07-06
Telegraph
К отцу,
к матери, к сестрам (обретавшимся тогда в селе Константинове Рязанской губернии) относился Есенин с отдышкой от самого живота, как от тяжелой клади. Денег в деревню посылал мало, скупо, и всегда при этом злясь и ворча. Никогда по своему почину, а только…
Мариенгоф вместе с Есениным ездят по стране: летом 1919-го побывали в Петрограде, весной 1920-го в Харькове, летом в Ростове-на-Дону, на Кавказе. Публикуют в печати письма друг другу, чем вызывают негодование критиков. Есенин в долгу не остался и посвятил другу стихи «Я последний поэт деревни», поэму «Сорокоуст», драму «Пугачев», стихотворение «Прощание с Мариенгофом».
http://telegra.ph/Ah-Tolya-Tolya-07-06
http://telegra.ph/Ah-Tolya-Tolya-07-06
Telegraph
Ах, Толя, Толя,
ты ли, ты ли, В который миг, в который раз — Опять, как молоко, застыли Круги недвижущихся глаз. Прощай, прощай. В пожарах лунных Дождусь ли радостного дня? Среди прославленных и юных Ты был всех лучше для меня. В такой-то срок, в таком-то годе Мы…