Понедельник. — Назар вошел ко мне хромая. Оказалось — серьёзный ушиб ноги. Беспокойство. Не работал или почти. Ожидание доктора. Доктор. Славу Богу — перелома нет. После завтрака гулял. Сегодня погода особенно чудная. Гулял без пьянства. Дома. Читал «Мазепу» Костомарова.

5 февраля 1890

…утром он [Назар] ко мне в комнату не вошел, а почти приполз. Оказалось, что накануне, возвратившись из цирка, куда он ходил с камердинером графа Палена, он, торопясь, на лестнице поскользнулся и ушиб себе ногу, но очень серьезно. Я очень испугался, тем более, что на мой вопрос, не позвать ли доктора, он не протестовал, — значит дело серьезное. Послал за доктором, который явился очень не скоро, и я промучился в неизвестности, ибо был убежден, судя по тому, что Назар совсем ходить не мог, что нога сломана. Однако, доктор, обстоятельно осмотревши, решил, что никакого перелома нет; велел прикладывать компрессы c aqua végétale и лежать без движения. День был для меня неприятный. К тому же, я ужасно был выведен из своей колеи тем, что граф Пален неожиданно подошел ко мне в столовой, изъявил желание познакомиться, беседовал со мной, познакомил с женой и дочерьми. Все они ужасно милы и любезны, но ты знаешь, какая это мне обуза.

Письмо к Модесту Чайковскому от 6 февраля 1890

Константин Иванович Пален

Я 4-5-6 дни еще хромаю. И все так же по утрам, в полдень, во время чая и вечером, вхожу к П.И. А они меня дразнят и прислуживают. Чай наливают мне. Если палка упадет, которая помогает в ходьбе мне, то П.И. подымет. Вечером был у П.И. Они веселы. Шутили, говорили про работу. И были довольны, что идет хорошо, даже очень хорошо. И говорят, полно хвастаться раньше времени, а сперва, мол, кончи. Я на что говорю: “Да если бы Вы одни работали — а то вдвоем, да еще бы было плохо!”»

письмо Назара Литрова (слуги Чайковского) Mодесту Чайковскому от 6 февраля 1890

Они первый раз пожаловались, что плохо занимались. Пойду, говорят, разорву все и пойду в каменщики.

из дневника Назара (слуги Чайковского), 3 февраля 1890

Сегодня в первый раз я испытал наслаждение от пребывания в Италии. До сих пор я относился к ней с равнодушием и не без оттенка враждебности. Но погода до того сегодня божественна, я так был рад найти в Cascino несколько фиалок, что сердце мое растаяло и я воздал хвалу этой чудной стране за ее климат. Конечно, это наслаждение далеко не так сильно, как то, которое дает нам наша северная весна. Все — это как будто не вовремя, не как следует, — а все-таки было приятно. Я открыл способ гулять по Cascino так, чтобы быть почти в безусловном одиночестве.

Письмо к Модесту Чайковскому от 6 февраля 1890

Была у меня прежде милая кузина Аня! Теперь она куда-то уехала, а вместо нее живет в Петербурге какая-то бяшка, которая выдает себя за Аню. Бяшка не пишет мне, тогда как настоящая Аня всегда мне пишет, когда живет в Петербурге. Я же все-таки пишу бяшке и вот по какому случаю. Настоящая Аня просила Назара послать ей фиалку; Назар фиалки не нашел; я же, гуляя сегодня по Кашино, нашел первую фиалку и посылаю ее бяшке для передачи настоящей Ане, когда она приедет. Со вчерашнего дня началась совсем весенняя погода, а то было очень холодно. Живу я, милая бяшка, довольно изрядно. Работаю хорошо и много, и работа спасла меня от хандры, а то была такая она несносная, что хоть в гроб ложись. Жизнь веду самую правильную, никого не вижу, нигде, даже в музеях, не бываю. Гулять стараюсь где-нибудь подальше, чтобы никого не видеть. В глубине души сидит непомерное желание куда-нибудь в Россию удрать, но положение такое, что для работы мне необходимо еще побыть на чужбине. Бяшечка милая, пиши мне, я ужасно люблю теперь письма получать из России. Весной, бог даст, увидимся.

Письмо к А.П.Мерклинг* от 6 февраля 1890

*Анна (в девичестве Чайковская) - кузина Чайковского

Вчера я написал бяшке, а сегодня получил настоящее Анино письмо и был ему ужасно рад. Мне ужасно как завидно было, когда ты описывала, как у тебя гостили Карцовы и как у вас кипела жизнь. Вообще, я люблю твой home; все так у вас мило, чисто, и Петр Иванович такой аппетитный и чистенький, и Люба такая вкусная, и дети такие душечки, и сама (на которую я однажды нынче зимой неистово кричал, в чем ей стыдно попрекать меня, ибо я был болен и нервен) такая деятельная, домовитая, несмотря на свою страсть к выездам в театр, что нельзя без удовольствия обо всем этом думать. Ах, Аня! Прелесть жизни совсем не в том, чтобы, как ты говоришь, кататься круглый год по заграницам, а в том, чтобы у себя дома иметь было кого любить, кем интересоваться, за кого страдать и радоваться. Одним словом, мне мое одиночество надоело ужасно, моя скитальческая жизнь мне противна, отсутствие твердой почвы под ногами делает мою жизнь какой-то ненастоящей, непрочной, пустой! Работа моя идет понемножку; сегодня писал сцену, когда Герман к старухе приходит… Так было страшно, что и до сих пор еще под впечатлением ужаса.

Письмо к А.П.Мерклинг от 7 февраля 1890

Четверг. — Погода хуже. Назару лучше. После завтрака накупил книг. Хорошо работал. После обеда немного пьянствовал.

8 февраля 1890

Пятница. Масляница. После обеда был у Паленов и просидел у них час. Милые, любезные люди, но я всё-таки рад, что они уезжают.

9 февраля 1890

Нового только то, что мне пришлось познакомиться поневоле с бывшим министром юстиции гр. Паленом и его семьей и не только постоянно беседовать с ними в столовой, где они едят рядом со мной, но даже бывать у них. Люди они очень симпатичные и милые, но это знакомство мне все-таки в тягость. К счастью, сегодня они уезжают в Рим. Назар до сих пор не может ходить без двух палок, но ему гораздо лучше. Чудак доктор его лечит; уж давно стало ясно, что у Назара ничего серьезного нет и кроме втиранья ничего не нужно, но он каждый день вот уже неделя приходит и, уходя, успокаивает меня, что еще придет. Старичок такой симпатичный и, по видимому, такой небогатый, что у меня не хватает духу попросить его прекратить свои посещения. Однако сегодня Назару настолько лучше, что нужно будет решиться. Погода здесь стоит теперь отличная; так тепло, я все вечера сижу с открытыми окнами: в Cascino появились фиалки. Я начинаю входить во вкус итальянского климата, а то сначала был к нему вполне равнодушен.

Письмо к Н.Г.Конради от 10 февраля 1890

Воскресенье. Масляница. Кончил 4 картину и начал интермедию. Сначала трудно давалось; потом пошло хорошо. Вечером страшно пьянствовал. Попал опять в постылую «Аиду» и где-только я не шлялся.

11 февраля 1890

...мои дни так похожи один на другой, что скоро решительно нечего будет сообщать. Здоров, работаю хорошо, но… но, в сущности, скучаю, и чего-то недостает.

из письма к А.П.Мерклинг от 13 февраля 1890

Четверг. — Писал хорошо. Ария князя. Гулял по Viale. После обеда был в церкви. Ефимоны. Дома слушал с Назаром певца-мальчика. Ждут у нас Американцев. Доктор каждый день. Назару все еще нельзя ходить.

15 февраля 1890

За дерзости я бы мог Вам чудно отомстить, например начавши письмо так: Чайковского прихлебалка, Катухина подлизалка, кавардачная сочинялка, катковская креатура, грингмутовская распродура, берговская хапуга, юргенсоновская поруга и т. д., и т. д. Но не хочу время терять и перехожу к делу. Во 1-х, вижу по всему, что Вы не приедете, и знаете, если Вы соберетесь в половине марта, например, то удовольствия мне будет мало, ибо в половине апреля думаю быть во своясях. Алексей нанял мне опять Фроловское, и я там засяду за работу до осени. А жаль, что Вы не могли с Вашей толстухой побывать в Италии в то время, когда и я там. Очень жаль! И мне бы было огромное благо, да и вам было бы недурно проветриться. Ну, делать нечего.

Письмо к Г.А.Ларошу от 15 февраля 1890

Дорогая миссис Кату! Когда Вы доставите мне большое удовольствие? Вы должны приехать в Италию . Выезжайте скорее, потому что в середине апреля я уеду домой во Фроловское. Я был так счастлив, что Вы приедете, но время проходит и проходит, а Вы не едете. Прошу ответить! Погода прекрасная, и весна наступает. Жму Вашу руку. Любимый Вами П.Чайковский.

Письмо к Е.И.Синельниковой-Ларош от 15 февраля 1890

Пятница. — Холод сегодня ужасный. Даже снег пытался идти. Получил массу писем и все по немножку. Это раздражало меня. От этого хуже работалось. Некоторые ответы написал. Пред обедом работа очень не клеилась. Обедал с отвращением. После обеда пошел не смотря на адский холод гулять; пил как всегда кофе в своем ближайшем кафе. Потом в «Альгамбре» [кафе-ресторан]. Шансонетные певицы. Скука.

16 февраля 1890

Суббота. — Холод был поразительный и несносный, особенно в виду близости весны. Писал с большим усилием. Вечером был в театре Николини. «Пуритане»; пение ничего, но оркестр, обстановка ужасны. Вернулся в 12 часов. Утром писал большое письмо в Москву об оставлении директорства.

17 февраля 1890

Письмо это есть плод не какой-нибудь внезапной вспышки, а результат очень долгого и упорного обдумывания тех обстоятельств, вследствие коих я принял бесповоротные решения, которые имею честь сообщить вам. Я беру назад свое обещание дирижировать в будущем году шестью концертами. Опыт кончающегося теперь сезона убедил меня, что, несмотря на некоторые дирижерские данные, я все-таки не дирижер. Капельмейстерство обходится мне слишком дорого. Побеждая свою врожденную застенчивость, напуская на себя отвагу и смелость, тогда как в глубине души невероятный страх и робость, я делаю над собой такое героическое усилие, которое можно вынести только изредка, при особенных случаях. Я выхожу из состава дирекции и по получении этого письма прошу считать меня отставным директором. Причины следующие. Мне кажется, что раз я состою директором отделения Музыкального общества, то все дела специально музыкальные должны безусловно зависеть от меня. Я высказываюсь так резко, ибо имею в виду не только свою музыкальную компетентность, но и величайшее беспристрастие, отсутствие лицеприятия, да к тому же еще глубокую привязанность к консерватории. Но я усматриваю, что мое желание, указание и рекомендация не только не закон, — но сущее ничто. Что же из этого может выйти? Два последствия: 1), или мое указание будет принято и Брандуков будет приглашен, но Василий Ильич Сафонов, оскорбившись этим, бросит директорство консерватории, а я, живя во Флоренции и сочиняя оперу, останусь директором Музыкального общества, или же 2), Брандуков не будет приглашен, и я, оскорбившись, демонстративно выйду из состава дирекции. Василий Ильич обнаружил множество превосходных задатков как директор. Он мне как директор очень нравится, он умен, деятелен, деловит, неутомим, ловок, талантлив, и я скажу совершенно искренно, что был бы страшно огорчен, если бы консерватория его лишилась. Но как же выйти на этой дилеммы? — Очень просто: тем, что я перестану быть директором. Мне остается еще сказать, что, сколько бы я не прожил, где бы ни жил, ничто и никогда не искоренит из моего сердца самой глубокой и горячей любви к Московскому Музыкальному обществу и консерватории и что благополучие их останется, несмотря ни на какие перемены, весьма близким моему сердцу до самой последней минуты моей жизни.

Письмо в Московское отделение Русского музыкального общества от 17 февраля 1890

…я вышел из дирекции Музыкального общества. Причина следующая. По случаю смерти Фитценгагена вакансия профессора виолончели сделалась вакантна. Я высказал желание, чтобы ее занял Брандуков, наш ученик, прекрасный виолончелист, притом давно мечтавший навсегда пристроиться к консерватории. Нынешний директор Сафонов решительно отказался взять Брандукова (по причинам, мне непонятным) и объявил, что ничто не заставит его согласиться на мое предложение. После этого мне пришлось выбрать одно из двух: или 1) ехать в Москву, удалить Сафонова и самому сделаться директором, ибо больше некому занять теперь эту должность, или же, 2) весьма дорожа Сафоновым как очень деятельным и умным директором, самому выйти из состава дирекции и дать ему полную свободу действий. Я выбрал последнее, ибо, во-первых, не могу по характеру быть хорошим директором; во-вторых, потому, что, в таком случае, пришлось бы вовсе отказаться от композиторства и посвятить всё свое время консерватории. Такую жертву я принести не могу, ибо для меня бросить сочинение равносильно лишению себя жизни. Очень жаль, что Сафонов оказался так упорен в своем враждебном отношении к Брандукову. Это большая несправедливость. Но, в конце концов, хороший, энергический, полный амбиции директор консерватории важнее для ее благополучия, чем тот или другой виолончельный профессор. Сафонов же, не будучи мне лично особенно симпатичен, выказал превосходнейшие административные способности и большое рвение к делу. Простите, что я так распространился об этом деле, но оно в последнее время очень занимало и немного мучило меня.

Письмо к Н.Ф. Мекк от 27 марта 1890

Воскресенье. — Продолжение подлого холода. Занимался с усилием. После обеда все таже скучная канитель.

18 февраля 1890