Последним ушел Ильин. У Софьи Петровны хватило еще задора проводить его до нижней ступени террасы. Ей захотелось объявить ему, что она уезжает с мужем, и поглядеть, какой эффект произведет на него это известие. Луна пряталась за облаками, но было настолько…

Она говоpит: — Расскажите мне пpо свою любовницу. — У неё глаза сеpые, как пыль, губы — туз чеpвей, волосы пpоливаются из ладоней pучейками кpови… Ольга узнает себя: — Боже, какое несчастье иметь мужем пензенского кавалеpа. — Увы! — Дайте папиpосу. Я пpотягиваю…

— А pуки я вам, Илья Петpович, не подам. Докучаев pастеpянно смотpит на Ольгу, на меня, на голову Сеpгея, пpыгающую в плечах, как сумасшедшая секундная стpелка. — Я не шучу, Илья Петpович. Волосатые pастопыpенные пальцы висят в воздухе. — Где вы сейчас, Илья…

Она напоминает о стаpой Москве купецких покоев, питейных домов, тоpговых бань, хаpчевенных изб, pогаточных будок, кадей квасных и калашных амбаpов. О Москве лавок, полулавок, блинь, шалашей мутных, скамей пpяничных, аpкадов, циpюлен, земель отдаточных и мест…

Девять… десять… почти одиннадцать лет, как они разошлись. Но до чего редко он о ней думает. Иногда за неделю ни разу не вспомнит, что был женат. Они прожили всего пятнадцать месяцев. Развод партия запретила, но расходиться бездетным не препятствовала, наоборот.…

в пронизывающий, мерзкий мартовский денек, когда земля была как железо, и вся трава казалась мертвой, и не было нигде ни почки, только несколько крокусов вылезли из грязи, чтобы их расчленил ветер. Уинстон шел торопливо, с озябшими руками, плача от ветра…

– сказал Собакевич, хлебнувши щей и отваливши себе с блюда огромный кусок няни, известного блюда, которое подается к щам и состоит из бараньего желудка, начиненного гречневой кашей, мозгом и ножками. – Эдакой няни, – продолжал он, обратившись к Чичикову,…

 в халате из персидской шали и с газетой в руке... Он смотрит вопросительно по направлению криков, несущихся с реки, и потом быстро семенит к купальне... — Что здесь? Кто орет? — спрашивает он строго, увидав сквозь ветви ивняка три мокрые головы рыболовов.…

Из-под туч тянул ветер. Над Доном на дыбах ходил туман и, пластаясь по откосу меловой горы, сползал в яры серой безголовой гадюкой. В мелеховском курене первый оторвался ото сна Пантелей Прокофьевич. Застегивая на ходу ворот расшитой крестиками рубахи, вышел…

- сказала хозяйка. Чичиков оглянулся и увидел, что на столе стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими припеками: припекой с лучком, припекой с маком, припекой с творогом, припекой со сняточками, и невесть чего не было.…

как попал в ту ночь к Петру в опочивальню, так и остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: только кудри отлетали, - повернется, кинется и - сделано. Непонятно, когда спал, - проведет ладонью по роже и, как вымытый, - весел, ясноглазый, смешливый.…

Красавица не ответила. — Прощайте, — повторил Маленький принц. Она кашлянула. Но не от простуды. — Я была глупая, — сказала она, наконец. — Прости меня. И постарайся быть счастливым. И ни слова упрека. Маленький принц был очень удивлен. Он застыл, смущенный…

что мы смешны, не правда ли? Ведь это действительно так, мы смешны, легкомысленны, с дурными привычками, скучаем, глядеть не умеем, понимать не умеем, мы ведь все таковы, все, и вы, и я, и они! Ведь вы, вот, не оскорбляетесь же тем, что я в глаза говорю вам…