Оркестр берлинской “Филармонии” мало того, что превосходен; у него есть еще особого рода качество, которому я не приберу другого обозначения, как “эластичность”, способность растягиваться до размеров берлиозовского, листовского оркестра и с совершенством передавать затейливые оркестровые арабески Берлиоза или батарейные громы листовских масс, а с другой стороны, умаляться, сокращаться до Гайдна. В этом отношении берлинский оркестр чрезвычайно близко напоминает наши столичные оркестры. Это происходит, вероятно вследствие того, что в Берлине, как и у нас, в концертных программах царит решительный эклектизм.

Автобиографическое описание путешествия за границу в 1888 году

Обед у Бока был страшно парадный; все в фраках и бальных платьях, а я разлетелся в сюртуке. Нечего делать. Сидел я рядом с Арто*. Она страшно растолстела; видимо, рада была меня видеть. Мы с ней немедленно опять страшно подружились и послезавтра я у неё обедаю. Было очень приятно и весело. Вообще по вечерам я бываю весел и доволен (должно быть, от выпивки), а по утрам, когда просыпаюсь, находит такая ипохондрия, что и описать невозможно.

Письмо к П.И.Юргенсону от 5 февраля 1888

*Маргарита-Жозефина-Дезире Монтанье Арто́ — оперная певица. Пела в Итальянской опере в России в 1868-1870 и 1875-76 гг. в Москве, в 1871-72 и 1876-77 гг. в Петербурге, в 1868 г. Чайковский хотел жениться на ней.

В среду 8 февраля вспомни обо мне. Будет концерт. Познакомился с тысячью людей. Нет покою. Когда встаю утром, впадаю в отчаяние, потом суета заставляет забывать тоску и горе. О, как я устал!

Письмо к Модесту Чайковскому от 5 февраля 1888

…провел несколько дней в Лейпциге. Там надеялся я прожить тихо и покойно в обществе семейств Бродского и Зилоти, но оказалось, что сохранить инкогнито было невозможно, и вследствие того я постоянно получал приглашения и проводил время в многолюдных обществах, вследствие чего очень устал и приехал в Берлин вовсе не освеженный, а, напротив, более чем когда-либо тоскующий и мечтающий о России и уединенной жизни. Иногда я с ужасом спрашиваю себя: зачем я добровольно терзаюсь, для чего гоняюсь за заграничной славой, когда эта последняя и без того должна придти, если я ее достоин? Очень часто под наитием таких мыслей я прихожу в отчаяние, плачу, глубоко страдаю, а потом, когда сошла удачная репетиция или самый концерт, совсем противоположное настроение овладевает мной, даже является жажда и на будущее время иметь возможность заставлять иностранцев слушать мою музыку… Словом, подобно всем слабым и нерешительным характерам, я беспрестанно перехожу от одной крайности к другой, а время тянется, тянется бесконечно… Вчера была первая репетиция моего здешнего концерта. Оркестр принял меня восторженно. Это, конечно, очень приятно, но, боже, как мне грустно здесь!..

Письмо к Н.Ф. фон Мекк от 4 февраля 1888

…был тоже торжественный обед у Вольфа. На нем была Арто. Я был невыразимо рад ее видеть. Мы немедленно подружились, не касаясь ни единым словом прошлого. Муж ее Падилла душил меня в своих объятиях. Послезавтра у нее большой обед. Старушка столь же очаровательна, сколько и двадцать лет тому назад.

Письмо к Модесту Чайковскому от 5 февраля 1888

Стар становлюсь; когда посмотрюсь в зеркало, то ужасаюсь.

16 февраля 1888

Первый концерт, которым я управлял в Праге, был дан “Умелецкой Беседой” (собранием артистов) в пользу фонда для устройства народных концертов. В прошлом году ради этой же цели был приглашен в Прагу Ганс фон-Бюлов, который и положил основание фонду; в нынешний раз уполномоченный от Беседы г. Велебин Урбанек обратился ко мне, и я принял его предложение с величайшей готовностью, отказавшись ввиду патриотических целей задуманного предприятия от всякого вознаграждения. Это обстоятельство тронуло сердца устроителей концерта и всей чешской публики, и конечно, значительная доля моего чрезмерного, слишком мало заслуженного успеха в Праге объясняется отчасти именно этим столь естественным отказом от гонорара в таком деле, где без краски стыда на челе нельзя было и допустить речи о деньгах. Если есть соплеменники, которых мы действительно можем назвать братьями; если кто в самом деле с любовью и горячим братским чувством взирает на Россию, — то кто, конечно, чехи. В приеме, оказанном мне, сказалось сочувствие, питаемое ими к России; во мне видели не просто музыканта, а музыканта русского, и, чествуя меня, чествовали мое отечество.

Автобиографическое описание путешествия за границу в 1888 году

Я провёл здесь 10 дней и не написал ни единого письма, ибо никакой возможности не было. Моё пребывание было бесконечной вереницей всяких празднеств, торжеств, осмотров достопримечательностей, серенад, репетиций, концертов и т. д. Я нашёл много чехов, говорящих по-русски. Меня с утра до вчера угощали, возили, всячески ласкали и баловали. Самые концерты (их было два) имели колоссальный успех. Вчерашний концерт был в театре, и по окончании его давался превосходно поставленный 2-ой акт “Лебединого озера”. Я оказался не только оратором, сказавшим в Праге множество ответных речей на всех праздниках, дававшихся в мою честь, но даже на большом банкете прочёл длинную речь по-чешски, к великой радости присутствовавших. Господи, когда же настанет спокойствие?!! Однако я должен признаться, что в Праге испытал много чудных минут.

Письмо к Анатолию и Прасковье Чайковским от 22 февраля 1888

[Париж] Ходил гулять по морозу и пил абсент.

25 февраля 1888

Кажется, что и в Париже во мне собираются усматривать не просто Петра Ильича, а русского, и что мне будет оказан очень горячий прием. Я ужасно устал, ужасно нервен, по временам неистово стремлюсь к покою где-нибудь в отдаленном уголке на Руси, но тем не менее совершенно здоров, благополучен и не могу не сознаться, что все переживаемое теперь будет очень сладким воспоминанием.

Письмо к Ю.П. Шпажинской от 26 февраля 1888

[Париж] Страшное пьянство в разных местах.

28 февраля 1888

[Париж]

...жизнь моя здесь ещё более переполнена, чем в Праге. Нет дня чтобы у меня не было приглашений на обеды, вечера и т. д. Из фрака я не выхожу, а кроме того репетиции, приём визитов — все это сделало меня безусловно неспособным вести сколько-нибудь правильную корреспонденцию. Не скажу чтобы мне было очень тяжко, ибо меня встречают здесь необыкновенно горячо и ухаживают очень. Газеты переполнены известиями обо мне; в некоторых появились целые статьи, где рассказывается всякая бывальщина и небывальщина, описывается моя наружность и т. п. 22​ марта я в Лондоне, но, кажется, придётся вернуться опять в Париж, ибо затеваются два или 3 концерта с моим дирижёрством, и я имел слабость обещать.

Письмо к Анатолию Чайковскому от 2 марта 1888
​

[Париж] Что было в этот день ясно не помню. Кажется, завтракал один у Durand.

7 марта 1888

...ты не можешь себе представить, что за собачью жизнь я веду. Если петербургскую суету увеличить в 100 раз, то едва ли получится настоящий размер здешней. Это просто безумие какое-то. И как я ещё цел и невредим — не понимаю. Писать решительно невозможно. Сегодня я отказался от обеда и вечера под предлогом болезни (у Коцебу, советника посольства) и решил провести хоть один вечер в одиночестве, оттого и пишу тебе…

Письмо к Модесту Чайковскому от 8 марта 1888

[Париж] Репетиция. Colonne* стуком на нервы действовал.

8 марта 1888

*Эдуард Колонн – французский дирижёр и скрипач, основатель французского симфонического оркестра

Модя! Писать решительно невозможно. После Лондона я напишу пообстоятельнее; я ничего ещё не решил насчёт того, куда поеду после всех передряг. Боже, до чего я устал, и как мне все это надоело. 2-ой концерт имел огромный успех, и особенно “Франческа”. Посылаю тебе все афиши; это тебе будет интересно. Теперь я до отъезда в Лондон не имею ни одного часа незанятого. С ума схожу.

Письмо к Модесту Чайковскому от 13 марта 1888

Скука. Маркизы, дюшесы, графини и т.д. Грог.

13 марта 1888

Русские тётки отвратительны.

13 марта 1888

Ужасно обрадовался, получивши известие, что ты женишься. Я уж давно об этом мечтал и надеюсь, что выбрал жену симпатичную, во всяком случае лучше чем ту, что в прошлом году тебя надула.

Письмо к Алексею Софронову от 13 марта 1888

Ох, уж эта слава! Из-за неё терпишь Бог знает как.

Письмо к Алексею Софронову от 13 марта 1888

Насилу-то я собрался написать, и то благодаря маленькому нездоровью, вследствие которого сижу дома. Я утомлён до последней степени и проклинаю этот ужасный, адский образ жизни. Ты не можешь себе представить, до чего меня здесь замучили. Ни единого часа я не провожу без того, чтобы не быть в гостях, не принимать гостей, и из фрака почти не выхожу. Очень мне надоедают разные господа, собирающиеся эксплуатировать увлеченье французов всем русским и пристающие с концертами. Теперь надоедает особенно Кротков, который оперу содержал. Оба концерта у Colonnа имели блестящий успех, и слава моя страшно выросла, но денег я не получил и не получу ни копейки, напротив — больше прежнего их трачу. В последний раз я езжу один; впоследствии буду брать секретаря, который хлопотал бы о моих выгодах. Я истратил за все это время очень много денег и ещё больше сил и здоровья — а приобрёл немножко славы, но ежеминутно себя спрашиваю: зачем, стоит ли? и т. д. И прихожу к заключению, что жить без славы, но покойно гораздо лучше, чем вести эту бешеную жизнь. После Лондона требуют, чтобы я здесь дирижировал разными патриотическими концертами, — но я решил плюнуть на всех их и удрать.

Письмо к П.И. Юргенсону от 13 марта 1888