Сегодня снег и вьюга как в России. Рад, что полчаса могу дома посидеть.

28 января 1888

По части музыки слышал здесь новую оперу Вебера, т.е. оперу, которую он оставил в виде эскизов, и только теперь её докончили, аранжировали и инструментовали. Музыка очень милая, но сюжет глуп.

Письмо к Модесту Чайковскому от 1 февраля 1888

Ну как тут будешь описывать все, что переживаешь? Постоянная смена тоски, несносных часов с очень приятными минутами. Сапельникова я покамест вожу с собою. Здесь я перезнакомил его со многими лицами из музыкального мира, и везде, где он играет, он производит сенсацию. Это огромный талант, я в этом ежедневно все больше и больше убеждаюсь. Из Берлина он поедет прямо в Петербург и посетит тебя. Я ужасно его полюбил; трудно выдумать более симпатичного, доброго мальчика.

Письмо к Модесту Чайковскому от 1 февраля 1888

Веду жизнь самую разгульную, полную всяческой суеты…

Письмо к Анатолию Чайковскому от 1 февраля 1888

[Лейпциг - Берлин] Не пошел на öffentliche Probe [публичную репетицию (нем.)]. Гулял. Мой обед у Кейля [ресторан]. Бродский, Григ, Зилоти, Краузе, Frizsche, два капельмейстера; Сапельников и т. д. Отъезд. Болтал с Васей [Сапельниковым]. Что за милая личность! Приезд в Берлин. Дома. Ужин. Какое утешенье мне Вася.

2 февраля 1888

[Берлин] Волнение. Фридрих не пришел. Репетиция. Сошло хорошо. Устал. Музыканты отнеслись очень дружески. Завтрак с Васей. Прогулка в Тиргартен [зоопарк]. Дома. Тоска. Обед у Вольфа. Много народу. Вася играл, Lauwer пел, актриса читала, Вася опять играл. Хозяева очень любезны. Вышел в 12 часов с Васей.

3 февраля 1888

На другой день по приезде была первая репетиция. Музыканты приняли меня безусловно хорошо, даже восторженно. Я делаю большие успехи в дирижировании. В тот же день был большой обед у Вольфа во фраках и бальных туалетах. Обед этот был дан по моему желанию, чтобы услышали Сапельникова разные тузы. Были все критики. Сапельников произвел фурор. Кстати о нем. Я с ним неразлучен вот уже почти три недели и до того полюбил его, до того он стал мне близок и дорог, что точно будто самый близкий родной. Со времен Котека я еще никогда никого так горячо не любил, как его. Более симпатичной, мягкой, милой, деликатной, благородной личности нельзя себе представить. Прошу тебя, когда он приедет, не только принять его хорошо, но познакомить его с Сашей, с Колей, с Бобом, со всеми родными. Я считаю его (да и не я один) будущим гением-пианистом.

Письмо к Модесту Чайковскому от 5 февраля 1888

Оркестр берлинской “Филармонии” мало того, что превосходен; у него есть еще особого рода качество, которому я не приберу другого обозначения, как “эластичность”, способность растягиваться до размеров берлиозовского, листовского оркестра и с совершенством передавать затейливые оркестровые арабески Берлиоза или батарейные громы листовских масс, а с другой стороны, умаляться, сокращаться до Гайдна. В этом отношении берлинский оркестр чрезвычайно близко напоминает наши столичные оркестры. Это происходит, вероятно вследствие того, что в Берлине, как и у нас, в концертных программах царит решительный эклектизм.

Автобиографическое описание путешествия за границу в 1888 году

Обед у Бока был страшно парадный; все в фраках и бальных платьях, а я разлетелся в сюртуке. Нечего делать. Сидел я рядом с Арто*. Она страшно растолстела; видимо, рада была меня видеть. Мы с ней немедленно опять страшно подружились и послезавтра я у неё обедаю. Было очень приятно и весело. Вообще по вечерам я бываю весел и доволен (должно быть, от выпивки), а по утрам, когда просыпаюсь, находит такая ипохондрия, что и описать невозможно.

Письмо к П.И.Юргенсону от 5 февраля 1888

*Маргарита-Жозефина-Дезире Монтанье Арто́ — оперная певица. Пела в Итальянской опере в России в 1868-1870 и 1875-76 гг. в Москве, в 1871-72 и 1876-77 гг. в Петербурге, в 1868 г. Чайковский хотел жениться на ней.

В среду 8 февраля вспомни обо мне. Будет концерт. Познакомился с тысячью людей. Нет покою. Когда встаю утром, впадаю в отчаяние, потом суета заставляет забывать тоску и горе. О, как я устал!

Письмо к Модесту Чайковскому от 5 февраля 1888

…провел несколько дней в Лейпциге. Там надеялся я прожить тихо и покойно в обществе семейств Бродского и Зилоти, но оказалось, что сохранить инкогнито было невозможно, и вследствие того я постоянно получал приглашения и проводил время в многолюдных обществах, вследствие чего очень устал и приехал в Берлин вовсе не освеженный, а, напротив, более чем когда-либо тоскующий и мечтающий о России и уединенной жизни. Иногда я с ужасом спрашиваю себя: зачем я добровольно терзаюсь, для чего гоняюсь за заграничной славой, когда эта последняя и без того должна придти, если я ее достоин? Очень часто под наитием таких мыслей я прихожу в отчаяние, плачу, глубоко страдаю, а потом, когда сошла удачная репетиция или самый концерт, совсем противоположное настроение овладевает мной, даже является жажда и на будущее время иметь возможность заставлять иностранцев слушать мою музыку… Словом, подобно всем слабым и нерешительным характерам, я беспрестанно перехожу от одной крайности к другой, а время тянется, тянется бесконечно… Вчера была первая репетиция моего здешнего концерта. Оркестр принял меня восторженно. Это, конечно, очень приятно, но, боже, как мне грустно здесь!..

Письмо к Н.Ф. фон Мекк от 4 февраля 1888

…был тоже торжественный обед у Вольфа. На нем была Арто. Я был невыразимо рад ее видеть. Мы немедленно подружились, не касаясь ни единым словом прошлого. Муж ее Падилла душил меня в своих объятиях. Послезавтра у нее большой обед. Старушка столь же очаровательна, сколько и двадцать лет тому назад.

Письмо к Модесту Чайковскому от 5 февраля 1888

Стар становлюсь; когда посмотрюсь в зеркало, то ужасаюсь.

16 февраля 1888

Первый концерт, которым я управлял в Праге, был дан “Умелецкой Беседой” (собранием артистов) в пользу фонда для устройства народных концертов. В прошлом году ради этой же цели был приглашен в Прагу Ганс фон-Бюлов, который и положил основание фонду; в нынешний раз уполномоченный от Беседы г. Велебин Урбанек обратился ко мне, и я принял его предложение с величайшей готовностью, отказавшись ввиду патриотических целей задуманного предприятия от всякого вознаграждения. Это обстоятельство тронуло сердца устроителей концерта и всей чешской публики, и конечно, значительная доля моего чрезмерного, слишком мало заслуженного успеха в Праге объясняется отчасти именно этим столь естественным отказом от гонорара в таком деле, где без краски стыда на челе нельзя было и допустить речи о деньгах. Если есть соплеменники, которых мы действительно можем назвать братьями; если кто в самом деле с любовью и горячим братским чувством взирает на Россию, — то кто, конечно, чехи. В приеме, оказанном мне, сказалось сочувствие, питаемое ими к России; во мне видели не просто музыканта, а музыканта русского, и, чествуя меня, чествовали мое отечество.

Автобиографическое описание путешествия за границу в 1888 году

Я провёл здесь 10 дней и не написал ни единого письма, ибо никакой возможности не было. Моё пребывание было бесконечной вереницей всяких празднеств, торжеств, осмотров достопримечательностей, серенад, репетиций, концертов и т. д. Я нашёл много чехов, говорящих по-русски. Меня с утра до вчера угощали, возили, всячески ласкали и баловали. Самые концерты (их было два) имели колоссальный успех. Вчерашний концерт был в театре, и по окончании его давался превосходно поставленный 2-ой акт “Лебединого озера”. Я оказался не только оратором, сказавшим в Праге множество ответных речей на всех праздниках, дававшихся в мою честь, но даже на большом банкете прочёл длинную речь по-чешски, к великой радости присутствовавших. Господи, когда же настанет спокойствие?!! Однако я должен признаться, что в Праге испытал много чудных минут.

Письмо к Анатолию и Прасковье Чайковским от 22 февраля 1888

[Париж] Ходил гулять по морозу и пил абсент.

25 февраля 1888

Кажется, что и в Париже во мне собираются усматривать не просто Петра Ильича, а русского, и что мне будет оказан очень горячий прием. Я ужасно устал, ужасно нервен, по временам неистово стремлюсь к покою где-нибудь в отдаленном уголке на Руси, но тем не менее совершенно здоров, благополучен и не могу не сознаться, что все переживаемое теперь будет очень сладким воспоминанием.

Письмо к Ю.П. Шпажинской от 26 февраля 1888

[Париж] Страшное пьянство в разных местах.

28 февраля 1888

[Париж]

...жизнь моя здесь ещё более переполнена, чем в Праге. Нет дня чтобы у меня не было приглашений на обеды, вечера и т. д. Из фрака я не выхожу, а кроме того репетиции, приём визитов — все это сделало меня безусловно неспособным вести сколько-нибудь правильную корреспонденцию. Не скажу чтобы мне было очень тяжко, ибо меня встречают здесь необыкновенно горячо и ухаживают очень. Газеты переполнены известиями обо мне; в некоторых появились целые статьи, где рассказывается всякая бывальщина и небывальщина, описывается моя наружность и т. п. 22​ марта я в Лондоне, но, кажется, придётся вернуться опять в Париж, ибо затеваются два или 3 концерта с моим дирижёрством, и я имел слабость обещать.

Письмо к Анатолию Чайковскому от 2 марта 1888
​

[Париж] Что было в этот день ясно не помню. Кажется, завтракал один у Durand.

7 марта 1888

...ты не можешь себе представить, что за собачью жизнь я веду. Если петербургскую суету увеличить в 100 раз, то едва ли получится настоящий размер здешней. Это просто безумие какое-то. И как я ещё цел и невредим — не понимаю. Писать решительно невозможно. Сегодня я отказался от обеда и вечера под предлогом болезни (у Коцебу, советника посольства) и решил провести хоть один вечер в одиночестве, оттого и пишу тебе…

Письмо к Модесту Чайковскому от 8 марта 1888