Перед отходом ко сну много и долго думал об Эдуарде*. Много плакал. Неужели его теперь вовсе нет??? Не верю.

4 сентября 1887

*Зак Эдуард Эдуардович (1854-1873) —(1854-1873) был учеником Чайковского в Московской Консерватории. В 1868 году начал обучение, но уже через 2 года он решил оставить учебу в Консерватории.

Чайковский устроил Зака на работу на железную дорогу на Украине под руководством брата композитора - Николая. Чайковский стремился к тому, чтобы юноша вращался в его круге общения и развивал свои таланты.

В возрасте 19 лет Зак застрелился по непонятным причинам. Чайковский косвенно винил себя в его смерти, хотя в чем именно была его вина - он не объяснял.

Опять думал и вспоминал об Заке. Как изумительно живо помню я его: звук голоса, движения, но особенно необычайно чудное выражение лица его по временам. Я не могу себе представить, чтобы его вовсе не было теперь. Смерть, т.-е. полное небытие его выше моего понимания. Мне кажется, что я никого так сильно не любил, как его. Боже мой! ведь что ни говорили мне тогда и как я себя не успокаиваю, но вина моя перед ним ужасна! И между тем я любил его, т.-е. не любил, а и теперь люблю и память о нем священна для меня!

5 сентября 1887

Оделся во фрак и отправился в Консерваторию. А. Рубинштейн, Герке и т. д., Корсаков и Лядов. На молебне. Акт*. Я почетный член. Удрал.

8 сентября 1887

*Чайковский присутствовал на торжественном акте, посвященном 25-летию Петербургской консерватории. На этом акте было объявлено, что Чайковский избран почетным членом императорского Русского музыкального общества.

«Прошу дирекцию принять от меня живейшую благодарность за сделанную мне честь, глубоко ценю столь лестный знак внимания. Потрудись передать Антону Григорьевичу искреннейшее сожаление, что вследствие неожиданных обстоятельств и необходимости немедленного выезда не могу присутствовать на обеде и лишён возможности поднять бокал за процветание Консерватории и её глубокочтимого директора. Чувство горячей благодарности за все, чем обязан я Консерватории и моему учителю Антону Григорьевичу, никогда не изгладится из моей памяти».

Письмо к А.А. Герке от 8 сентября 1887

Ходил после обеда в лес Соболевского. После чая возился с изменением конца дуэта 2-го действия. Гроза. После ужина, едва пришел в свой кабинет, явился Михаил Иванович Софронов (который весь день почему-то на нервы мне действует) и клянчил деньги.

10 сентября 1887

Боролся со сном.

10 сентября 1887

Прогулка. Дождь. Молодой человек, у которого я закуривал в поле папиросу. Красота и уродство. Чай. Я не в духе и не по себе Бог знает почему. Работал. Ощущение в левом боку, в коем уже давно я вижу зачаток роковой болезни. Ужин почти с отвращением. Не по себе. Пасьянс. Гимнастика.

11 сентября 1887

Замело Петра Ильича бедняжечку. Завалило дороги сугробами. Ни строчки, ни полстрочки, ни весточки. Сидит в заточении, в своем имении, симфонии пописывает, да пьёт водку анисовку. Обещали'с быть'с после'с праздничка'с. Если уж не первого, так второго января точно. А пока велел кланяться и поздравлял с Новым годом! До скорой встречи!

[Лейпциг] Тоска. Прогулка по незнакомым местам и страдания невероятные.

1 января 1888

Познакомился здесь с невероятной массой лиц. Из них выделяются Брамс и Григ. Брамс — толстопузый кутила, с которым я вчера порядочно пьянствовал у Бродского. Григ необычайно симпатичный человек моих лет. Мне безмерно надоедает и всюду, как тень, преследующий меня агент Фридрих, который устраивает мои заграничные скитания. Тоска на меня беспрестанно находит безмерная, но, к счастию, здесь два очень близких мне человека, т. е. Бродский (с милейшей женой и belle soeur) и Зилоти. С ними отвожу душу. Вера Зилоти очень изменилась, состарилась, но совершенно счастлива. Послезавтра генеральная репетиция с публикой. Лейпциг большой, красивый город. Мороз стоит лютый.

Письмо к Анатолию и Прасковье Чайковским от 2 января 1888

Иван Бунин,
15 августа 1935,
64 года:

Выпил 2 рюмки коньяку. В Грассе купил Тавель и еще 1/4 коньяку. За обедом 1/2 б. вина, хлебнул еще коньяку, после обеда был очень говорлив, но не чувствовал себя во хмелю, лег полежать — и заснул. Проспал одетый до 4 утра, пил кофе и опять заснул до 10. Состояние странное, гибельное, но спокойное.

Крепкого здоровья в Новом году! Всем и каждому! И не забывайте подписаться на мой новый канал "Бунин" - в цитатах, письмах и дневниках...

Вчера была генеральная публичная репетиция. Я волновался невероятно ещё накануне, а перед выходом просто умирал. Но успех был необыкновенный, самый горячий и лестный. Оркестр, критики, все близкие к музыке относятся ко мне необыкновенно мило и сочувственно, а после вчерашнего успеха я сделался каким-то триумфатором. Сегодня вечером все это может перемениться, ибо в концерте я могу так сконфузиться, что страх. С Брамсом я кутил; он страшный любитель выпивки; человек очень милый и вовсе не такой гордый, как я воображал. Но кто совершенно очаровал меня, так это Григ. Это очаровательно-симпатичная личность, так же как и жена его.

Письмо к П.И. Юргенсону от 5-6 января 1888

[Лейпциг] Вставши и прочтя газеты пошел гулять. У Грига (который накануне оставил мне восторженную записку). Милые, образованные люди, хорошо знакомые с нашей литературой. Дома. Завтрак в номере. Пьянство. Спал. Спокоен. Волнение.

5 января 1888

Что касается самого концерта*, то меня предупреждали, что лейпцигская публика очень суха и холодна, и в качестве русского я ожидал самых серьезных неприятностей. Меня встретили с ледяной холодностью, но после первой же части рукоплескания были очень горячие, и так было до самого конца. Это был настоящий большой успех, хотя нечего и сравнивать его с теми восторженными овациями, которые бывают у нас в России. Только в следующие дни я из газет узнал, что успех был большой и действительный. Тотчас после концерта я в этом не был уверен.

Письмо к Н.Ф. фон Мекк от 9 января 1888

*5 января 1888 года в первом отделении двенадцатого абонементного концерта в зале нового Гевандхауза в Лейпциге исполнялась Первая сюита, ор. 43, под управлением автора

Уж я не буду каждый раз говорить про свои страдания, волнения, желания удрать и т. д. Принят я был отлично, меня вызвали два раза; это в Лейпциге считается большим успехом. В промежутках между частями хлопали весьма усердно, особенно после первой части. После концерта был вечер у Рейнеке, а потом я должен был быть на студенческом русском вечере. Вернулся домой очень поздно.

Письмо к Анатолию Чайковскому от 9 января 1888

…был Tschaikowsky-Feier в Liszt-Verein. Играли мое трио, квартет и мелкие пьесы. Здесь успех был восторженный, с поднесением венка и сильными рукоплесканиями. Потом был неистовый кутеж.

Письмо к Анатолию Чайковскому от 9 января 1888

...отправились ужинать в ресторан на Unter den Linden, где нашли чудесную русскую водку и превосходные закуски. Было очень приятно и весело.

Письмо к А.И. Зилоти от 8 января 1888

В Гамбург едем завтра в 5 часов; я решил после концерта, на коем Бродский будет играть, ехать в Любек и там три дня отдыхать и готовиться к концертам гамбургскому и берлинскому. Беспрестанно вспоминаю тебя и скучаю, что нет около меня милой твоей физиомордии. Обнимаю тебя!!!

Письмо к А.И. Зилоти* от 8 января 1888

*Александр Ильич Зилоти — русский пианист, дирижёр и музыкально-общественный деятель, педагог.

Поздно встал. Туман. В 10 час. уехал. Салон 1-го класса. Нас двое; потом я один. Любек. Stadt-Hamburg. О ужас, — черненький чемоданчик забыт!!! Скверная комнатка. Потом в хорошую перешел. Табльд’от. Гулянье. Дома. Натоплено. Чемоданчик вернулся!!! Письма. Баня. Дома. Ужин. Писание этого дневника за много дней. Я рад, что здесь один, но немножко тоска подступает.

11 января 1888

Не правда ли, удивительно, что я попал в Любек? Не знаю, сказал ли я Вам в последнем письме моем, что намеревался скрыться куда-нибудь на несколько дней, чтобы свободно вздохнуть в одиночестве, собраться с мыслями и вооружиться терпением для будущих моих страданий! Да, именно страданий! Конечно, моя авторская амбиция удовлетворена тем, что я делаю известной свою музыку в Западной Европе, но чего мне это стоит. Ведь я создан для того, чтобы работать в тиши уединения, а совсем не для публичного выставления своей персоны напоказ. Но делать нечего, постараюсь до конца нести добровольно наложенный на себя крест, и зато если доживу, что это будет за счастие вернуться домой и надолго!

Письмо к Н.Ф. фон Мекк от 11 января 1888

Я очень устал от суеты и толкотни. Сколько народу я перевидал!!! Сколько новых знакомых сделал!!! Просто голова кружится от всего этого. Представь, что сегодня я позабыл свой чёрный чемоданчик в вагоне, и только через 6 часов его мне вернули. Очень я испугался.

Письмо к Алексею Софронову от 11 января 1888

Первые три дня были для меня самыми приятными и счастливыми, насколько при подобных обстоятельствах может быть приятность и счастие. Я невыразимо наслаждался возможностью молчать, никого не видеть, кроме встречных на улице незнакомцев, быть, одним словом, свободным от всякого напряжения и насилия над собой. Успел позаняться, т. е. приготовить к гамбургскому концерту вещи, которые вновь буду дирижировать; успел вообще собраться с мыслями, придти в себя. Даже тоска по родине меня на время оставила, и Новый год я встретил одиноко, в своем номере, нисколько не предаваясь унынию.

Письмо к Н.Ф. фон Мекк от 12 января 1888