На обед Николай Дмитриевич съел 2 тарелки супа, целую Sole [морской язык] и 2 печеных яблока, а доктору говорил, что ничего не ел. Вообще он весь день привирал и капризничал непонятно для чего.

24 августа 1887

Спал лихорадочно. Встал в 6½. Уложился. Саша. Митя. У Николая Дмитриевича. Прощание без особенных слёз. Доктор. Митя провожал. Я болен и пьян. В купе француз и голландец. Последний скоро ушел. Я спал. Даровой пассажир. Попытки француза разговаривать. Я молчал и читал. Очень долгий путь. Берлин. «Hôtel Petersburg». Ужин без аппетита, хотя весь день не ел. — Походил по бульвару. Читал прелестную повесть Гнедича. Плакал. Спал лихорадочно.

25 августа 1887

Нездоровится. Спал. Чай пил. Разронял золото и искал. Смотрю на себя в зеркале и удивляюсь своей худобе и бледности. Приготовление к отъезду. Обычная суета и волнение отъезда. Чудесный спальный вагон. Едва сел в свое отделение (solo) как почувствовал сильнейший понос, скверное состояние с тошнотой. Отвратительная ночь.

26 августа 1887

Под утро стало лучше и я чудесно заснул. В 10 ч. встал и кондуктор дал мне чаю. Стало все лучше и лучше. В Кенигсберге съел несколько ложек супу без отвращения. Вержболово. Кое что мог съесть и тошноты больше не было. Теснота в вагоне.

27 августа 1887

Говорит Бунин - "Я все физически чувствую. Я настоящего художественного естества. Я всегда мир воспринимал через запахи, краски, свет, ветер, вино, еду – и как остро. Боже мой, до чего остро, даже больно!.. Для меня главное – это найти звук. Как только я его нашел – все остальное дается само собой"

Подписывайтесь на мой новый канал https://t.me/Dark_Avenues с отрывками из дневников Ивана Бунина. Будет интересно! А может и не очень. Хрен его знает. Я только в начале пути.

Две большие стоянки. Во время второй из них сделал прогулку и невозможно выразить какое сладкое чувство испытал от этой милой мне, хотя и убогой псковско-великорусской природы. В Сиверской подсели еще пассажиры (энергический дед-немец с ребенком, кормилицей и т. д.). Наконец-то в 8 ч. вместо 6-ти приехали. «Грандотель». Грязновато, хотя мои комнаты хороши. Чай. Переоделся. Пешком по Невскому. Вокзал Николаевской дороги. Телеграмма к Лёне. Ужин у Палкина [ресторан]. Пешком домой. Спал хорошо.

28 августа 1887

Чай и газеты.

29 августа 1887

Написал завещание.

30 августа 1887

Шесть недель, проведенных в Ахене в постоянном сообществе сильно страждущего человека, обреченного на смерть, но никак не могущего умереть, были для меня невыразимо мучительны. Это одна из самых мрачных полос моей жизни. Я очень постарел и похудел за это время. У меня какая-то усталость от жизни, какая-то печальная апатия, такое чувство, как будто и мне скоро умереть нужно, и ввиду этой близости всё, что составляло важное и существенное в моей личной жизни, представляется мне мелким, ничтожным и совершенно бесцельным. Вероятно, все это скоро пройдет, и я снова войду в свою колею работающего и стремящегося к идеалу музыканта. Дай бог, чтобы так! Собственно, мне бы уже следовало быть в Петербурге, ибо там уже начали разучивать “Чародейку”, но я испытывал такую потребность в отдыхе и в одиночестве, что решился неделю провести в Майданове. На мое несчастие, погода мрачная, серая, располагающая к печальным помышлениям.

Письмо к Н.Ф.фон Мекк, 31.08.1887

Прогулка с Егоркой. Вдали видел дом Соболевского, действующий мне на нервы, ибо зависть терзает. Ведь это мой идеал.

31 августа 1887

Некто В.М. Соболевский (редактор газеты “Русские ведомости”) очень удачно и выгодно купил у владелицы Майданова, г-жи Новиковой, четыреста десятин леса, в мае начал строить на очаровательном местечке дом, и когда я приехал из-за границы, то очень близко от себя увидел прелестный домик, уже вполне готовый и обитаемый. Вид этого домика, около реки, около леса, с чудесным видом на даль, возбудил во мне жгучее чувство зависти. В самом деле, все то, что с такой быстротой и ловкостью сделал Соболевский (во всяком случае не обладающий большими средствами, чем я), было полнейшим воплощением моих самых идеальных мечтаний. Меня невыносимо раздражало то чувство зависти или, лучше сказать, ревности, о котором я упомянул выше. Почему то, что сделал Соболевский, не сделал я? Почему мне недоступно то счастье, которое выпало ему на долю? Почему я так ребячески непрактичен, что, будучи нисколько не беднее Соболевского, не могу, подобно ему, устроить себе желанный приют? И без того мрачное, настроение моего духа сделалось еще мрачнее, и я целые дни только о том и думал, как бы и мне сделаться обладателем участка земли и дома.

Письмо к Н.Ф. фон Мекк от 21-25 сентября 1887

Грязь и мерзость. О милое отечество, как ты нечистоплотно!!!

1 сентября 1887

Дивная погода. Прогулка к Новиковой. Советует купить у нее лес и строиться. Я увлечен, но скрываю.

2 сентября 1887

После обеда поехали с Новиковой и Алексеем смотреть мой лес и место для дома. Осмотрели. Есть хорошенькие местечки, и для дома место мне нравится. — Решено купить. (А деньги???)

3 сентября 1887

У меня есть случай очень выгодно купить у Новиковой 50 десятин леса, где в несколько месяцев и дом можно выстроить. Этот клочок земли с лесом я купил бы с переводом долга в банк, так что в настоящую минуту на купчую, на уплату Новиковой, на начало построек мне нужно пять тысяч. Прежде чем обращаться к чужим, я хочу попытаться попросить этих денег у Пани. То есть, с её и твоего раз решения, Владимир Дмитриевич мог бы выдать мне 5000, а я бы дал вексель. Процентов я могу платить 10 и в какие-нибудь 2 или три года могу выплатить и капитал. Мне кажется, что вексель вполне вас обеспечит на случай моей смерти, но если ты можешь указать другой способ, ещё более вас обеспечивающий, то, конечно, я поступлю как ты укажешь. Я уверен, что Паня не откажет мне, но вопрос: согласится ли выдать мне деньги Владимир Дмитриевич? Голубчик, устрой мне это дело, пожалуйста, ибо очень не хочется обращаться к чужим. Дай мне ответ поскорее. Место, на котором я буду строить дом, очень красиво, т. е. вид будет прелесть какой и на берегу реки. Сейчас я ездил и подробно осматривал. Ты не поверишь как мне хочется совершить эту покупку! Как бы хорошо на старости лет иметь настоящий свой уголок.

Письмо к Анатолию Чайковскому от 3 сентября 1887

Погода божественная. Спал как-то тяжело и утром не хорошо себя чувствовал. Прошелся к лесу Соболевского более вправо.

4 сентября 1887

Милый друг! Вы когда-то не советовали мне делаться собственником. Между тем, чем далее, тем более я убеждаюсь, что для меня было бы полнейшим благополучием и величайшим счастием обладать маленьким куском земли и своим домиком. Ведь только в деревне я бываю счастлив и спокоен, а жить в нанятом доме, на чужой земле не есть и никогда не может быть полным удовлетворением моих желаний, ибо свободным и вполне покойным я могу быть только у себя. Старость приближается, и я всё более и более лелею сладкую мечту сделаться собственником. В настоящее время я имею возможность приобрести за двенадцать тысяч рублей прелестный участок леса, и в нем есть местечко, где бы я мог выстроить на необычайно живописном пригорке домик. Шесть тысяч я могу сейчас без затруднения достать, но остальные шесть мне хочется попросить у Вас, т. е. я желал бы в настоящее время, приблизительно около 1 октября, получить бюджетную сумму за целый год!!! Возможно ли это? Деликатно ли я поступаю, беспокоя Вас этой просьбой? Простите ли Вы, что ставлю Вас в неловкое, быть может, положение, ибо отказывать Вы не умеете, а исполнить просьбу почему-либо Вам в эту минуту неудобно? Не знаю, но только страстное желание не упустить этого случая дает мне смелость беспокоить Вас.

Письмо к Н.Ф. фон Мекк от 31 августа – 9 сентября 1887

Перед отходом ко сну много и долго думал об Эдуарде*. Много плакал. Неужели его теперь вовсе нет??? Не верю.

4 сентября 1887

*Зак Эдуард Эдуардович (1854-1873) —(1854-1873) был учеником Чайковского в Московской Консерватории. В 1868 году начал обучение, но уже через 2 года он решил оставить учебу в Консерватории.

Чайковский устроил Зака на работу на железную дорогу на Украине под руководством брата композитора - Николая. Чайковский стремился к тому, чтобы юноша вращался в его круге общения и развивал свои таланты.

В возрасте 19 лет Зак застрелился по непонятным причинам. Чайковский косвенно винил себя в его смерти, хотя в чем именно была его вина - он не объяснял.

Опять думал и вспоминал об Заке. Как изумительно живо помню я его: звук голоса, движения, но особенно необычайно чудное выражение лица его по временам. Я не могу себе представить, чтобы его вовсе не было теперь. Смерть, т.-е. полное небытие его выше моего понимания. Мне кажется, что я никого так сильно не любил, как его. Боже мой! ведь что ни говорили мне тогда и как я себя не успокаиваю, но вина моя перед ним ужасна! И между тем я любил его, т.-е. не любил, а и теперь люблю и память о нем священна для меня!

5 сентября 1887

Оделся во фрак и отправился в Консерваторию. А. Рубинштейн, Герке и т. д., Корсаков и Лядов. На молебне. Акт*. Я почетный член. Удрал.

8 сентября 1887

*Чайковский присутствовал на торжественном акте, посвященном 25-летию Петербургской консерватории. На этом акте было объявлено, что Чайковский избран почетным членом императорского Русского музыкального общества.

«Прошу дирекцию принять от меня живейшую благодарность за сделанную мне честь, глубоко ценю столь лестный знак внимания. Потрудись передать Антону Григорьевичу искреннейшее сожаление, что вследствие неожиданных обстоятельств и необходимости немедленного выезда не могу присутствовать на обеде и лишён возможности поднять бокал за процветание Консерватории и её глубокочтимого директора. Чувство горячей благодарности за все, чем обязан я Консерватории и моему учителю Антону Григорьевичу, никогда не изгладится из моей памяти».

Письмо к А.А. Герке от 8 сентября 1887

Ходил после обеда в лес Соболевского. После чая возился с изменением конца дуэта 2-го действия. Гроза. После ужина, едва пришел в свой кабинет, явился Михаил Иванович Софронов (который весь день почему-то на нервы мне действует) и клянчил деньги.

10 сентября 1887