Тяжелый день! Утром решена «пунктрация» (выпуск воды). Я был так взволнован, что безумно шляясь по Ахену, выдумал выпить 4 стакана пива и жестоко за них поплатился. Пришедши домой почувствовал боль, понос и тошноту.

22 августа 1887

Голубчик Толя! Прости, что давно не писал. Было так печально, так мучительно скверно, что перо не хотелось брать в руки. Я все время жил только одною мыслью и одним чувством: дожить до 25-го и уехать от этого бесконечного кошмара. Вчера дело дошло до того, что бедный Николай Дмитриевич совсем задыхался, ибо вода подступила к лёгким. Решились на крайнюю меру: воду выпустили. Разумеется, он чувствует себя облегчённым — но дело совсем плохо. Или он не вынесет всех этих передряг и умрёт от слабости или гангрены, или вода несомненно опять начнёт набираться. Я еду 25-го, послезавтра, прямо в Майданово, где останусь до 7-го сентября, потом в Петербург.

Письмо к Анатолию Чайковскому, 23.08.1887

Проснулся почти здоровый Чай. Сошел вниз. Доктор. Ожидание Засядки, его приезд. Радость Николая Дмитриевича. — Беседа. Я ходил с Митей в table d’hote, но сам не ел почти ничего. Прогулка и кофе. Дома. Рамс с Николаем Дмитриевичем. Ходил спать. Николай Дмитриевич без аппетита и сонлив. Все время сегодня я как в кошмаре. Неистовый эгоизм терзал меня. Одна мысль: уехать!!! Терпению больше нет границ. Особенно когда Николай Дмитриевич кашляет, я испытываю невероятное мученье! Доктор. Я ушел к себе в 9½. Засядко ушел с доктором. Господи! Неужели наступит время что я больше не буду так мучиться. Бедный Николай Дмитриевич! Бедный Митя! Что ему предстоит. Ведь вода уж опять набирается…..

23 августа 1887

На обед Николай Дмитриевич съел 2 тарелки супа, целую Sole [морской язык] и 2 печеных яблока, а доктору говорил, что ничего не ел. Вообще он весь день привирал и капризничал непонятно для чего.

24 августа 1887

Спал лихорадочно. Встал в 6½. Уложился. Саша. Митя. У Николая Дмитриевича. Прощание без особенных слёз. Доктор. Митя провожал. Я болен и пьян. В купе француз и голландец. Последний скоро ушел. Я спал. Даровой пассажир. Попытки француза разговаривать. Я молчал и читал. Очень долгий путь. Берлин. «Hôtel Petersburg». Ужин без аппетита, хотя весь день не ел. — Походил по бульвару. Читал прелестную повесть Гнедича. Плакал. Спал лихорадочно.

25 августа 1887

Нездоровится. Спал. Чай пил. Разронял золото и искал. Смотрю на себя в зеркале и удивляюсь своей худобе и бледности. Приготовление к отъезду. Обычная суета и волнение отъезда. Чудесный спальный вагон. Едва сел в свое отделение (solo) как почувствовал сильнейший понос, скверное состояние с тошнотой. Отвратительная ночь.

26 августа 1887

Под утро стало лучше и я чудесно заснул. В 10 ч. встал и кондуктор дал мне чаю. Стало все лучше и лучше. В Кенигсберге съел несколько ложек супу без отвращения. Вержболово. Кое что мог съесть и тошноты больше не было. Теснота в вагоне.

27 августа 1887

Говорит Бунин - "Я все физически чувствую. Я настоящего художественного естества. Я всегда мир воспринимал через запахи, краски, свет, ветер, вино, еду – и как остро. Боже мой, до чего остро, даже больно!.. Для меня главное – это найти звук. Как только я его нашел – все остальное дается само собой"

Подписывайтесь на мой новый канал https://t.me/Dark_Avenues с отрывками из дневников Ивана Бунина. Будет интересно! А может и не очень. Хрен его знает. Я только в начале пути.

Две большие стоянки. Во время второй из них сделал прогулку и невозможно выразить какое сладкое чувство испытал от этой милой мне, хотя и убогой псковско-великорусской природы. В Сиверской подсели еще пассажиры (энергический дед-немец с ребенком, кормилицей и т. д.). Наконец-то в 8 ч. вместо 6-ти приехали. «Грандотель». Грязновато, хотя мои комнаты хороши. Чай. Переоделся. Пешком по Невскому. Вокзал Николаевской дороги. Телеграмма к Лёне. Ужин у Палкина [ресторан]. Пешком домой. Спал хорошо.

28 августа 1887

Чай и газеты.

29 августа 1887

Написал завещание.

30 августа 1887

Шесть недель, проведенных в Ахене в постоянном сообществе сильно страждущего человека, обреченного на смерть, но никак не могущего умереть, были для меня невыразимо мучительны. Это одна из самых мрачных полос моей жизни. Я очень постарел и похудел за это время. У меня какая-то усталость от жизни, какая-то печальная апатия, такое чувство, как будто и мне скоро умереть нужно, и ввиду этой близости всё, что составляло важное и существенное в моей личной жизни, представляется мне мелким, ничтожным и совершенно бесцельным. Вероятно, все это скоро пройдет, и я снова войду в свою колею работающего и стремящегося к идеалу музыканта. Дай бог, чтобы так! Собственно, мне бы уже следовало быть в Петербурге, ибо там уже начали разучивать “Чародейку”, но я испытывал такую потребность в отдыхе и в одиночестве, что решился неделю провести в Майданове. На мое несчастие, погода мрачная, серая, располагающая к печальным помышлениям.

Письмо к Н.Ф.фон Мекк, 31.08.1887

Прогулка с Егоркой. Вдали видел дом Соболевского, действующий мне на нервы, ибо зависть терзает. Ведь это мой идеал.

31 августа 1887

Некто В.М. Соболевский (редактор газеты “Русские ведомости”) очень удачно и выгодно купил у владелицы Майданова, г-жи Новиковой, четыреста десятин леса, в мае начал строить на очаровательном местечке дом, и когда я приехал из-за границы, то очень близко от себя увидел прелестный домик, уже вполне готовый и обитаемый. Вид этого домика, около реки, около леса, с чудесным видом на даль, возбудил во мне жгучее чувство зависти. В самом деле, все то, что с такой быстротой и ловкостью сделал Соболевский (во всяком случае не обладающий большими средствами, чем я), было полнейшим воплощением моих самых идеальных мечтаний. Меня невыносимо раздражало то чувство зависти или, лучше сказать, ревности, о котором я упомянул выше. Почему то, что сделал Соболевский, не сделал я? Почему мне недоступно то счастье, которое выпало ему на долю? Почему я так ребячески непрактичен, что, будучи нисколько не беднее Соболевского, не могу, подобно ему, устроить себе желанный приют? И без того мрачное, настроение моего духа сделалось еще мрачнее, и я целые дни только о том и думал, как бы и мне сделаться обладателем участка земли и дома.

Письмо к Н.Ф. фон Мекк от 21-25 сентября 1887

Грязь и мерзость. О милое отечество, как ты нечистоплотно!!!

1 сентября 1887

Дивная погода. Прогулка к Новиковой. Советует купить у нее лес и строиться. Я увлечен, но скрываю.

2 сентября 1887

После обеда поехали с Новиковой и Алексеем смотреть мой лес и место для дома. Осмотрели. Есть хорошенькие местечки, и для дома место мне нравится. — Решено купить. (А деньги???)

3 сентября 1887

У меня есть случай очень выгодно купить у Новиковой 50 десятин леса, где в несколько месяцев и дом можно выстроить. Этот клочок земли с лесом я купил бы с переводом долга в банк, так что в настоящую минуту на купчую, на уплату Новиковой, на начало построек мне нужно пять тысяч. Прежде чем обращаться к чужим, я хочу попытаться попросить этих денег у Пани. То есть, с её и твоего раз решения, Владимир Дмитриевич мог бы выдать мне 5000, а я бы дал вексель. Процентов я могу платить 10 и в какие-нибудь 2 или три года могу выплатить и капитал. Мне кажется, что вексель вполне вас обеспечит на случай моей смерти, но если ты можешь указать другой способ, ещё более вас обеспечивающий, то, конечно, я поступлю как ты укажешь. Я уверен, что Паня не откажет мне, но вопрос: согласится ли выдать мне деньги Владимир Дмитриевич? Голубчик, устрой мне это дело, пожалуйста, ибо очень не хочется обращаться к чужим. Дай мне ответ поскорее. Место, на котором я буду строить дом, очень красиво, т. е. вид будет прелесть какой и на берегу реки. Сейчас я ездил и подробно осматривал. Ты не поверишь как мне хочется совершить эту покупку! Как бы хорошо на старости лет иметь настоящий свой уголок.

Письмо к Анатолию Чайковскому от 3 сентября 1887

Погода божественная. Спал как-то тяжело и утром не хорошо себя чувствовал. Прошелся к лесу Соболевского более вправо.

4 сентября 1887

Милый друг! Вы когда-то не советовали мне делаться собственником. Между тем, чем далее, тем более я убеждаюсь, что для меня было бы полнейшим благополучием и величайшим счастием обладать маленьким куском земли и своим домиком. Ведь только в деревне я бываю счастлив и спокоен, а жить в нанятом доме, на чужой земле не есть и никогда не может быть полным удовлетворением моих желаний, ибо свободным и вполне покойным я могу быть только у себя. Старость приближается, и я всё более и более лелею сладкую мечту сделаться собственником. В настоящее время я имею возможность приобрести за двенадцать тысяч рублей прелестный участок леса, и в нем есть местечко, где бы я мог выстроить на необычайно живописном пригорке домик. Шесть тысяч я могу сейчас без затруднения достать, но остальные шесть мне хочется попросить у Вас, т. е. я желал бы в настоящее время, приблизительно около 1 октября, получить бюджетную сумму за целый год!!! Возможно ли это? Деликатно ли я поступаю, беспокоя Вас этой просьбой? Простите ли Вы, что ставлю Вас в неловкое, быть может, положение, ибо отказывать Вы не умеете, а исполнить просьбу почему-либо Вам в эту минуту неудобно? Не знаю, но только страстное желание не упустить этого случая дает мне смелость беспокоить Вас.

Письмо к Н.Ф. фон Мекк от 31 августа – 9 сентября 1887

Перед отходом ко сну много и долго думал об Эдуарде*. Много плакал. Неужели его теперь вовсе нет??? Не верю.

4 сентября 1887

*Зак Эдуард Эдуардович (1854-1873) —(1854-1873) был учеником Чайковского в Московской Консерватории. В 1868 году начал обучение, но уже через 2 года он решил оставить учебу в Консерватории.

Чайковский устроил Зака на работу на железную дорогу на Украине под руководством брата композитора - Николая. Чайковский стремился к тому, чтобы юноша вращался в его круге общения и развивал свои таланты.

В возрасте 19 лет Зак застрелился по непонятным причинам. Чайковский косвенно винил себя в его смерти, хотя в чем именно была его вина - он не объяснял.