Шлялся и покупки делал.

4 августа 1887

Николая Дмитриевича нашёл я очень ослабевшим и изменившимся в лице, но довольным и значительно бодрым духом, ибо лечение хорошо стало действовать на мочу. Но зато какое ужасное лечение! Ему Шустер стал давать теперь декокт, от которого его невероятно слабит водой и моча идёт сильно. Страшно смотреть на него сегодня. Несколько раз от слабости ему дурно делалось. Аппетит сегодня у него хороший, и доктор возлагает на это обстоятельство большие надежды. Бог знает! Быть может, и в самом деле ещё не все потеряно. Мне остаётся здесь прожить ещё 3 недели, ибо я уже дал честное слово Николаю Дмитриевичу уехать не ранее 25 августа.

Письмо к Прасковье Чайковской, 05.08.1887

Следил за мышкой в окне магазина.

9 августа 1887

Николай Дмитриевич плохо спал. Лицо у него я нашел утром хуже вчерашнего. Гулял по любимому маршруту и попал к приходу курьерскаго поезда. Lousberg. Я в потельной комнате у Николая Дмитриевича. Плохо шло. Я ушел к себе и посидев сошел к Николаю Дмитриевичу. Он еще был в потельной. Я очень волновался насчет пота, даже нервы очень расстроились. Наконец от Саши узнал, что пот был. Присутствовал при завтраке Николая Дмитриевича. Он сегодня не в духе, ибо урина плоха и Шустер зачем то рассказал ему как оператор удивлялся, что он еще не умер. Ванна. Обед. Кофе пил в «Elisenbrunnen», венский кофе опротивел. У Николая Дмитриевича. Он хуже вчерашнего. Его обед. Аппетит есть. Читал превосходные «Тысяча душ» Писемского. Немного прошелся. Холодно. Доктор. Мой ужин. Во время игры я чувствовал усталость, нервность и раздражительность против всех.

10 августа 1887

...тяжелые мысли возбуждал во мне Николай Дмитриевич. Его эгоизм и отсутствие истинной доброты высказываются до того резко и в такой непривлекательной форме, что уж теперь кроме жалости я не питаю к нему никакого чувства. Скоро ли вырвусь я из этого ада?

11 августа 1887

...пил грог. Скучно.

12 августа 1887

Какая-то особенная скука томила меня.

14 августа 1887

Я уже теперь не в состоянии больше вести подробную хронику болезни Николая Дмитриевича и вообще я не могу уж больше ничего делать, писать и т. д. У меня одна мысль и одно чувство: как бы поскорее дожить до 25 и уехать. Каждая минута теперь для меня то же, что месяц тому назад был день. Ты не можешь себе представить, до чего ужасна и томительна вся эта канитель постепенного умирания человека, которого постоянно нужно уверять, что ему лучше. Я теперь глубоко убеждён, что Николай Дмитриевич не выздоровеет. Ему то лучше, то хуже — но, в сущности, плохо. Вчера его вынесли в сад, и я ужаснулся, когда увидел его (после трёх недель, что он сидел дома) одетым и в шляпе. В этот месяц он изменился ужасно. Засядко* выписан. Я очень рад, что он приедет. Жду не дождусь 25, и вместе сердце сжимается от жалости к бедному Николаю Дмитриевичу. Ужасно!

Письмо к Модесту Чайковскому, 15.08.1887

*Дмитрий Засядко - племянник Николая Дмитриевича

Тяжелый день! Утром решена «пунктрация» (выпуск воды). Я был так взволнован, что безумно шляясь по Ахену, выдумал выпить 4 стакана пива и жестоко за них поплатился. Пришедши домой почувствовал боль, понос и тошноту.

22 августа 1887

Голубчик Толя! Прости, что давно не писал. Было так печально, так мучительно скверно, что перо не хотелось брать в руки. Я все время жил только одною мыслью и одним чувством: дожить до 25-го и уехать от этого бесконечного кошмара. Вчера дело дошло до того, что бедный Николай Дмитриевич совсем задыхался, ибо вода подступила к лёгким. Решились на крайнюю меру: воду выпустили. Разумеется, он чувствует себя облегчённым — но дело совсем плохо. Или он не вынесет всех этих передряг и умрёт от слабости или гангрены, или вода несомненно опять начнёт набираться. Я еду 25-го, послезавтра, прямо в Майданово, где останусь до 7-го сентября, потом в Петербург.

Письмо к Анатолию Чайковскому, 23.08.1887

Проснулся почти здоровый Чай. Сошел вниз. Доктор. Ожидание Засядки, его приезд. Радость Николая Дмитриевича. — Беседа. Я ходил с Митей в table d’hote, но сам не ел почти ничего. Прогулка и кофе. Дома. Рамс с Николаем Дмитриевичем. Ходил спать. Николай Дмитриевич без аппетита и сонлив. Все время сегодня я как в кошмаре. Неистовый эгоизм терзал меня. Одна мысль: уехать!!! Терпению больше нет границ. Особенно когда Николай Дмитриевич кашляет, я испытываю невероятное мученье! Доктор. Я ушел к себе в 9½. Засядко ушел с доктором. Господи! Неужели наступит время что я больше не буду так мучиться. Бедный Николай Дмитриевич! Бедный Митя! Что ему предстоит. Ведь вода уж опять набирается…..

23 августа 1887

На обед Николай Дмитриевич съел 2 тарелки супа, целую Sole [морской язык] и 2 печеных яблока, а доктору говорил, что ничего не ел. Вообще он весь день привирал и капризничал непонятно для чего.

24 августа 1887

Спал лихорадочно. Встал в 6½. Уложился. Саша. Митя. У Николая Дмитриевича. Прощание без особенных слёз. Доктор. Митя провожал. Я болен и пьян. В купе француз и голландец. Последний скоро ушел. Я спал. Даровой пассажир. Попытки француза разговаривать. Я молчал и читал. Очень долгий путь. Берлин. «Hôtel Petersburg». Ужин без аппетита, хотя весь день не ел. — Походил по бульвару. Читал прелестную повесть Гнедича. Плакал. Спал лихорадочно.

25 августа 1887

Нездоровится. Спал. Чай пил. Разронял золото и искал. Смотрю на себя в зеркале и удивляюсь своей худобе и бледности. Приготовление к отъезду. Обычная суета и волнение отъезда. Чудесный спальный вагон. Едва сел в свое отделение (solo) как почувствовал сильнейший понос, скверное состояние с тошнотой. Отвратительная ночь.

26 августа 1887

Под утро стало лучше и я чудесно заснул. В 10 ч. встал и кондуктор дал мне чаю. Стало все лучше и лучше. В Кенигсберге съел несколько ложек супу без отвращения. Вержболово. Кое что мог съесть и тошноты больше не было. Теснота в вагоне.

27 августа 1887

Говорит Бунин - "Я все физически чувствую. Я настоящего художественного естества. Я всегда мир воспринимал через запахи, краски, свет, ветер, вино, еду – и как остро. Боже мой, до чего остро, даже больно!.. Для меня главное – это найти звук. Как только я его нашел – все остальное дается само собой"

Подписывайтесь на мой новый канал https://t.me/Dark_Avenues с отрывками из дневников Ивана Бунина. Будет интересно! А может и не очень. Хрен его знает. Я только в начале пути.

Две большие стоянки. Во время второй из них сделал прогулку и невозможно выразить какое сладкое чувство испытал от этой милой мне, хотя и убогой псковско-великорусской природы. В Сиверской подсели еще пассажиры (энергический дед-немец с ребенком, кормилицей и т. д.). Наконец-то в 8 ч. вместо 6-ти приехали. «Грандотель». Грязновато, хотя мои комнаты хороши. Чай. Переоделся. Пешком по Невскому. Вокзал Николаевской дороги. Телеграмма к Лёне. Ужин у Палкина [ресторан]. Пешком домой. Спал хорошо.

28 августа 1887

Чай и газеты.

29 августа 1887

Написал завещание.

30 августа 1887

Шесть недель, проведенных в Ахене в постоянном сообществе сильно страждущего человека, обреченного на смерть, но никак не могущего умереть, были для меня невыразимо мучительны. Это одна из самых мрачных полос моей жизни. Я очень постарел и похудел за это время. У меня какая-то усталость от жизни, какая-то печальная апатия, такое чувство, как будто и мне скоро умереть нужно, и ввиду этой близости всё, что составляло важное и существенное в моей личной жизни, представляется мне мелким, ничтожным и совершенно бесцельным. Вероятно, все это скоро пройдет, и я снова войду в свою колею работающего и стремящегося к идеалу музыканта. Дай бог, чтобы так! Собственно, мне бы уже следовало быть в Петербурге, ибо там уже начали разучивать “Чародейку”, но я испытывал такую потребность в отдыхе и в одиночестве, что решился неделю провести в Майданове. На мое несчастие, погода мрачная, серая, располагающая к печальным помышлениям.

Письмо к Н.Ф.фон Мекк, 31.08.1887

Прогулка с Егоркой. Вдали видел дом Соболевского, действующий мне на нервы, ибо зависть терзает. Ведь это мой идеал.

31 августа 1887