Приехал в Ахен в 8. Свидание с Николаем Дмитриевичем. Радость. Хорошее впечатление. Разговоры и рассказ о всем вынесенном бедным Николаем Дмитриевичем. Он страшно худ, но больше гораздо бодрости.

15 июля 1887

...Я нашел моего больного приятеля в таком состоянии, что просто не понимаю, как бы дело пошло дальше, если бы я не приехал. Совершенно неподвижный (у него водяная), слабый до последней возможности, имея к своим услугам русского слугу, не знающего ни слова по-немецки и не способного исполнять его поручения, лишенный возможности беседовать с близким человеком по душе и услаждаться сочувствием друга или родного, он ужасно страдал. Мой приезд был для него громадной нравственной поддержкой, и сознание, что я принес ему так много пользы и облегчения, сразу помирило меня и с горечью пребывания в очень несимпатичном Ахене и с тем, что пришлось поневоле покинуть место, где так хорошо жилось.

Письмо к Ю.П.Шпажинской, 22.07.1887

Все идет как в первые дни, с той только разницей, что вместо катанья в ландо я сижу у Николая Дмитриевича и читаю, а он в это время дремлет. Самая скучная часть дня вечер. Чтобы убивать время мы стали теперь играть в стуколку, но Николай Дмитриевич так еще слаб, что очень скоро устает. Я хорошо теперь изучил Ахен и еще раз скажу, что это необычайно скучный и лишенный всяческой прелести город. Впрочем, приезжие больные и здоровые проводят время в кургаузе, забавляясь музыкой, иллюминациями, танцами и т. д. Но я там не бываю и не желаю бывать. В материальном отношении я обставлен великолепно: помещение, еда, прислуга — все это не оставляет ничего желать. Кое-какие русские посещают Николая Дмитриевича изредка, но интересного и симпатичного никого нет. Ровно ничего не делаю да и возможности нет работать.

Письмо к Н.Г.Конради, 23.07.1887

Николай Дмитриевич все тоже: дремлет, слаб, но на Пика сегодня не сердился. Он обеспокоен Флюктраудей [Флюктуацией, нарывом]. Письмо сегодня от Алёши и много других. Доктор. Я на верху. Ужин. Стуколка. Теперь сижу дома и в чем-то раскаяваюсь. Смысл этого раскаяния такой. Жизнь проходит, идет к концу, — а ни до чего не додумался, даже разгоняю, если являются, роковые вопросы, ухожу от них. Так ли я живу, справедливо ли поступаю? Вот например теперь: сижу здесь и все восхищаются моей жертвой. А жертвы никакой. Я благодушествую, чревоугодничаю за table d’Hoto’м, ничего не делаю и трачу на пустяки, когда те и другие нуждаются в необходимом. Не эгоист ли я чистокровный? Даже относительно близких я не то, что следовало-бы.

22 июля 1887

Господи, как мне грустно! Хочется жаловаться на судьбу, — да стыдно.

24 июля 1887

Вчера я очень злоупотребил алкоголем. Не хорошо спал и скверно чувствовал себя утром.

25 июля 1887

Я не живу, а тоскливо произрастаю.

29 июля 1887

Как давно уже я перестал просыпаться с веселым сознаньем здоровой и счастливой жизни.

17 августа 1886

Нет ни одной минуты дня, в которую я не испытывал бы тоски и скуки.

29 июля 1887

...я настолько уже утомился от постоянных эмоций, что мне страшно захотелось хоть на один день, съездить в Париж...

1 августа 1887

Шлялся и покупки делал.

4 августа 1887

Николая Дмитриевича нашёл я очень ослабевшим и изменившимся в лице, но довольным и значительно бодрым духом, ибо лечение хорошо стало действовать на мочу. Но зато какое ужасное лечение! Ему Шустер стал давать теперь декокт, от которого его невероятно слабит водой и моча идёт сильно. Страшно смотреть на него сегодня. Несколько раз от слабости ему дурно делалось. Аппетит сегодня у него хороший, и доктор возлагает на это обстоятельство большие надежды. Бог знает! Быть может, и в самом деле ещё не все потеряно. Мне остаётся здесь прожить ещё 3 недели, ибо я уже дал честное слово Николаю Дмитриевичу уехать не ранее 25 августа.

Письмо к Прасковье Чайковской, 05.08.1887

Следил за мышкой в окне магазина.

9 августа 1887

Николай Дмитриевич плохо спал. Лицо у него я нашел утром хуже вчерашнего. Гулял по любимому маршруту и попал к приходу курьерскаго поезда. Lousberg. Я в потельной комнате у Николая Дмитриевича. Плохо шло. Я ушел к себе и посидев сошел к Николаю Дмитриевичу. Он еще был в потельной. Я очень волновался насчет пота, даже нервы очень расстроились. Наконец от Саши узнал, что пот был. Присутствовал при завтраке Николая Дмитриевича. Он сегодня не в духе, ибо урина плоха и Шустер зачем то рассказал ему как оператор удивлялся, что он еще не умер. Ванна. Обед. Кофе пил в «Elisenbrunnen», венский кофе опротивел. У Николая Дмитриевича. Он хуже вчерашнего. Его обед. Аппетит есть. Читал превосходные «Тысяча душ» Писемского. Немного прошелся. Холодно. Доктор. Мой ужин. Во время игры я чувствовал усталость, нервность и раздражительность против всех.

10 августа 1887

...тяжелые мысли возбуждал во мне Николай Дмитриевич. Его эгоизм и отсутствие истинной доброты высказываются до того резко и в такой непривлекательной форме, что уж теперь кроме жалости я не питаю к нему никакого чувства. Скоро ли вырвусь я из этого ада?

11 августа 1887

...пил грог. Скучно.

12 августа 1887

Какая-то особенная скука томила меня.

14 августа 1887

Я уже теперь не в состоянии больше вести подробную хронику болезни Николая Дмитриевича и вообще я не могу уж больше ничего делать, писать и т. д. У меня одна мысль и одно чувство: как бы поскорее дожить до 25 и уехать. Каждая минута теперь для меня то же, что месяц тому назад был день. Ты не можешь себе представить, до чего ужасна и томительна вся эта канитель постепенного умирания человека, которого постоянно нужно уверять, что ему лучше. Я теперь глубоко убеждён, что Николай Дмитриевич не выздоровеет. Ему то лучше, то хуже — но, в сущности, плохо. Вчера его вынесли в сад, и я ужаснулся, когда увидел его (после трёх недель, что он сидел дома) одетым и в шляпе. В этот месяц он изменился ужасно. Засядко* выписан. Я очень рад, что он приедет. Жду не дождусь 25, и вместе сердце сжимается от жалости к бедному Николаю Дмитриевичу. Ужасно!

Письмо к Модесту Чайковскому, 15.08.1887

*Дмитрий Засядко - племянник Николая Дмитриевича

Тяжелый день! Утром решена «пунктрация» (выпуск воды). Я был так взволнован, что безумно шляясь по Ахену, выдумал выпить 4 стакана пива и жестоко за них поплатился. Пришедши домой почувствовал боль, понос и тошноту.

22 августа 1887

Голубчик Толя! Прости, что давно не писал. Было так печально, так мучительно скверно, что перо не хотелось брать в руки. Я все время жил только одною мыслью и одним чувством: дожить до 25-го и уехать от этого бесконечного кошмара. Вчера дело дошло до того, что бедный Николай Дмитриевич совсем задыхался, ибо вода подступила к лёгким. Решились на крайнюю меру: воду выпустили. Разумеется, он чувствует себя облегчённым — но дело совсем плохо. Или он не вынесет всех этих передряг и умрёт от слабости или гангрены, или вода несомненно опять начнёт набираться. Я еду 25-го, послезавтра, прямо в Майданово, где останусь до 7-го сентября, потом в Петербург.

Письмо к Анатолию Чайковскому, 23.08.1887

Проснулся почти здоровый Чай. Сошел вниз. Доктор. Ожидание Засядки, его приезд. Радость Николая Дмитриевича. — Беседа. Я ходил с Митей в table d’hote, но сам не ел почти ничего. Прогулка и кофе. Дома. Рамс с Николаем Дмитриевичем. Ходил спать. Николай Дмитриевич без аппетита и сонлив. Все время сегодня я как в кошмаре. Неистовый эгоизм терзал меня. Одна мысль: уехать!!! Терпению больше нет границ. Особенно когда Николай Дмитриевич кашляет, я испытываю невероятное мученье! Доктор. Я ушел к себе в 9½. Засядко ушел с доктором. Господи! Неужели наступит время что я больше не буду так мучиться. Бедный Николай Дмитриевич! Бедный Митя! Что ему предстоит. Ведь вода уж опять набирается…..

23 августа 1887