После обеда все время на палубе и разговаривал лишь с Алёшей. Чудесный закат солнца. Чай. Лег спать очень рано в 10 часов. Так крепко спал, что и не слышал как мы в Сухуме останавливались и выгружались. Слуга Иван при каюте весьма симпатичен.

7 июля 1887

И к знакомствам невыразимое отвращение и ужас, и одиночество тяготит.

8 июля 1887

Хорошо было, но под вечер сильная тоска напала.

6 июля 1887

Встал в 6½ часов. Мы стояли в виду Керчи. Она производит на меня издали впечатление древне-греческого города. Жара. После чая все время сидел на палубе. Глазел на происходившее около нас. (Миленькая блондинка и толстенькая жена помощника капитана). Пришел маленький пароход с новыми пассажирами. Пошел походить как тигр в клетке у себя. Довольно много курьёзных типов едет с нами. Молодящийся усач (поляк?) один чего стоит? А этот черномазый (типа Шаховского) русский неустанно болтающий с армянками-девицами и вызывающий постоянный смех старшей из них, толстушки и болтуньи! А сами эти Армяшки (впрочем симпатичные)?!! А отставной полковник из Баку? A Сухумский не то еврей, не то русский, много рассказывавший про Ашинова? и т. д. и т. д. Однако все они как будто враждебно ко мне относятся. Погода жаркая и душная пока стояли на рейде. Тронулись уже во время завтрака (очень поздно). Масса новых пассажиров. Я сидел сначала у у колонки, лицом к капитану, потом перешел на самый конец последнего стола. Отец с дочкой; худой, болезненного вида чиновник; разбитной, красавец грек-старик (немножко хвастун) и т. д. После завтрака и кофе прятался у себя в конуре и гимнастику делал. Любезности с капитаном, случайно. Чай. Обед. Феодосия. Большая прогулка с Алёшей. Разговор с стариком-дворником на верхней дачке. Галлерея Айвазовского. Шут гороховый этот Айвазовский с его уморительной галлереей. Сидели в ресторане на берегу моря, чай пили. На пароходе. После отхода в 10 час. я удалился и лег вскоре спать.

9 июля 1887

Проснулся в 5 часов от шума цепи. Мы стояли у Ялты. Оделся, переехал в город и порядочно исходил его. Цветы. В 7 часов вернулся и чай пил. Долго пребывал на палубе перед и после отхода парохода. Огромное число новых пассажиров. Три француза (очень изящных), жандарм с женой и ребенком, очень любезно объяснявшие все мимо чего мы проходили. Ливадия, Орианда, Алупка и т. д. Сошел в столовую и написал дневник. За завтраком было огромное множество народа. Я сидел в самом конце стола и против меня очутился молодящийся поляк с хромым полковником, с которыми я разговаривал в первый раз. Севастополь. Жара. Насилу нашел Шпажинскую*. Она проводила меня.

10 июля 1887

*жена известного драматурга Ипполита Васильевича Шпажинского

Мое посещение Вас в Севастополе немножко похоже на сонную грезу. Синее море, зной, раскаленные улицы, снование по всем севастопольским закоулкам, открытие таинственного Вашего убежища, четверть часа свидания с Вами, пароход — все это мелькнуло как мгновение, и не знаешь, наяву это было или во сне. Кажется, скорее во сне, ибо только во сне бывают города, где все домохозяйки суть Поповы, и нужно совершить подвиг Эдипа, чтобы отыскать ту из них, у которой приютились друзья приезжего человека.

Письмо к Ю.П.Шпажинской, 22.07.1887

Юлия Шпажинская (слева) с матерью и детьми

Обед. Напились немножко.

11 июля 1887

В этот день, но в 1927 году, Михаил Пришвин в своем дневнике сделал короткую запись: "Мороз. Ветер. Утром короткий густой снег".

И так мне захотелось, чтобы эту промозглую и грязно-желтую осень наконец-то укутало белым покрывалом. Чтобы за окном густо летел снег, а дома чай, тёплое одеяло, книжка и тишина.

Подписывайтесь на мой новый канал "Пришвин", где публикуются отрывки из его дневников, которые писатель считал главной работой в своей жизни.

https://t.me/prishvin_dream

Отъезд. Со мной в половине вагона юноша, только что обвенчанная пара, и господин, оказавшийся Врангелем. Мое отчаяние ни с чем не сравнимо. Обошлось. Я всё-таки больше читал, чем говорил. Обед в вагоне у Лемберга. Скука и тоска. Краков. Ужин. Разложили скамьи и спали кое как.

13 июля 1887

Ехать было удобно, но до самого Ахена я ни на один час не мог добиться одиночества и все должен был разговаривать, так что только по ночам я был “настоящим” Петей, а то все — “фальшивым”. В Подволочиске была масса неудач; во-первых, у меня конфисковали 100 папирос и очень оскорбительно отнеслись ко мне, во-вторых, заставили отдать в багаж мой чемодан, бывший со мной, а в-третьих, когда я, наконец, уселся в вагоне, имея спутников в отделении, кроме двух одесситов, какого-то еще нового господина, то сей последний, едва мы тронулись, воскликнул: “Чайковский, ты ли это? неужели не узнаешь меня?”, и он оказался тем самым Врангелем, которым ты когда-то напугал меня в Каменке. Ты можешь себе представить, каково мне было при том состоянии духа, в коем я находился, беседовать на “ты” с человеком, которого я не видел с 1859 года и с коим, кроме принадлежности к числу правоведов, у меня ничего нет общего.Он и в Вене хотел меня удержать при себе, но я обманул его и просто удрал, жаждя хоть на несколько часов одиночества».

Письмо к Модесту Чайковскому, 16.07.1887

Вена. Отделался от Врагнеля, звавшаго с собой в «Grand-Hôtel». Читал газеты и пил кофе. Ходил по городу. Кое что купил. Жара. Завтрак. Кельнер (ресторанный слуга) узнал меня и был до того любезен, что я почел долгом накупить у него бездну папирос. Отъезд в 4 часа. Простился с Одесситом-англичанином. Ехал в Sleeping-Car. В отделении со мной Венгерец. Сначала я избегал разговоров; потом пришлось и даже очень много. Нассау. Таможня. Вино. Глупый, но добрый кондуктор.

14 июля 1887

Приехал в Ахен в 8. Свидание с Николаем Дмитриевичем. Радость. Хорошее впечатление. Разговоры и рассказ о всем вынесенном бедным Николаем Дмитриевичем. Он страшно худ, но больше гораздо бодрости.

15 июля 1887

...Я нашел моего больного приятеля в таком состоянии, что просто не понимаю, как бы дело пошло дальше, если бы я не приехал. Совершенно неподвижный (у него водяная), слабый до последней возможности, имея к своим услугам русского слугу, не знающего ни слова по-немецки и не способного исполнять его поручения, лишенный возможности беседовать с близким человеком по душе и услаждаться сочувствием друга или родного, он ужасно страдал. Мой приезд был для него громадной нравственной поддержкой, и сознание, что я принес ему так много пользы и облегчения, сразу помирило меня и с горечью пребывания в очень несимпатичном Ахене и с тем, что пришлось поневоле покинуть место, где так хорошо жилось.

Письмо к Ю.П.Шпажинской, 22.07.1887

Все идет как в первые дни, с той только разницей, что вместо катанья в ландо я сижу у Николая Дмитриевича и читаю, а он в это время дремлет. Самая скучная часть дня вечер. Чтобы убивать время мы стали теперь играть в стуколку, но Николай Дмитриевич так еще слаб, что очень скоро устает. Я хорошо теперь изучил Ахен и еще раз скажу, что это необычайно скучный и лишенный всяческой прелести город. Впрочем, приезжие больные и здоровые проводят время в кургаузе, забавляясь музыкой, иллюминациями, танцами и т. д. Но я там не бываю и не желаю бывать. В материальном отношении я обставлен великолепно: помещение, еда, прислуга — все это не оставляет ничего желать. Кое-какие русские посещают Николая Дмитриевича изредка, но интересного и симпатичного никого нет. Ровно ничего не делаю да и возможности нет работать.

Письмо к Н.Г.Конради, 23.07.1887

Николай Дмитриевич все тоже: дремлет, слаб, но на Пика сегодня не сердился. Он обеспокоен Флюктраудей [Флюктуацией, нарывом]. Письмо сегодня от Алёши и много других. Доктор. Я на верху. Ужин. Стуколка. Теперь сижу дома и в чем-то раскаяваюсь. Смысл этого раскаяния такой. Жизнь проходит, идет к концу, — а ни до чего не додумался, даже разгоняю, если являются, роковые вопросы, ухожу от них. Так ли я живу, справедливо ли поступаю? Вот например теперь: сижу здесь и все восхищаются моей жертвой. А жертвы никакой. Я благодушествую, чревоугодничаю за table d’Hoto’м, ничего не делаю и трачу на пустяки, когда те и другие нуждаются в необходимом. Не эгоист ли я чистокровный? Даже относительно близких я не то, что следовало-бы.

22 июля 1887

Господи, как мне грустно! Хочется жаловаться на судьбу, — да стыдно.

24 июля 1887

Вчера я очень злоупотребил алкоголем. Не хорошо спал и скверно чувствовал себя утром.

25 июля 1887

Я не живу, а тоскливо произрастаю.

29 июля 1887

Как давно уже я перестал просыпаться с веселым сознаньем здоровой и счастливой жизни.

17 августа 1886

Нет ни одной минуты дня, в которую я не испытывал бы тоски и скуки.

29 июля 1887