Вещать устами разума за Brand Upon the Brain! — это всё равно что пытаться читать манускрипт на чужом языке, выцветший, полный пропусков, несоответствий, подозрительных исправлений и тенденциозных комментариев, написанный не общепринятым графическим способом передачи звука, а средствами отдельных примеров упорядоченного поведения.

Тихая диверсия в слаженной системе доставки обедов приводит к тому, что Ила «прикармливает» незнакомца, Сааджана, тогда как её непутёвый муж давится капустой. Такова завязка индийского «Ланчбокса», в котором Ритеш Батра, режиссёр и сценарист, изымает меланхолию из эпистолярных романов, цедит через мумбайскую пыль и, подобно боли рокового недуга, возвращающейся по мере того, как слабеет морфий, завязывает переписку меж героем и героиней.

Ила пишет о браке, в котором муж не замечает её, как не замечают перила на лестнице, покуда не спотыкаются. Сааджан — об одиночестве после смерти жены и о жизни, сведённой к автоматизму. В их записках нет симпатии. Они петляют около аккуратно сложенного и помещённого под чапати «может быть». Общение смахивает на инструкцию по обращению с иллюзией: не встряхивать, не открывать при ярком свете, хранить в укромном месте. Важен процесс сближения, нежели его итоговая форма — кино чинит препоны решению смыться в Бхутан, оставляя Иле и Сааджану пространство для сомнений, переадресованных надежд и несостоявшихся встреч. Как будто они не столько находят друг друга, сколько размыкают друг в друге застёжки — те самые, что держатся на ржавых пружинах привычек. Сааджан возвращает Иле чувство достоинства, выбивает из роли коленопреклонённой жены и подталкивает к побегу из несчастливого брака. Ила напоминает Сааджану, что можно выкарабкаться из саркофага; что снова можно мечтать, менять маршруты, заводить разговоры с новоиспечённым коллегой и позволять соседским ребятишкам забрасывать мяч на балкон.

Благодаря зевку дхабавалы в непорочной логистике домашних обедов Ила покидает прежнюю жизнь, Сааджан — прежнего себя.

us

После ломовейшего Рязанова — конкретнее: «Небес обетованных» и двойной дозы «Служебного романа» — очухиваюсь у подножия творчества Динары Асановой. Женщина с судьбой, кованной из кыргызского упрямства, вертит советскую установку «не высовывайся» на сто восемьдесят фаллических градусов. Асанова не понаслышке знает, что означает мономания: окончив школу, она заявляется на «Кыргызфильм» и устраивается уборщицей, дабы быть поближе к кино. Во ВГИК Динару Кулдашевну берут только с третьей пробы, а её дипломная работа «Рудольфио» о неформатных с советской точки зрения взаимоотношениях школьницы и женатого соседа замуровывает режиссёрский потенциал на пять лет.

Асанова — фигура нон-грата, носительница клейма «третья категория», создательница персонажей, которых не подогнуть под прокрустово ложе жанра, — криэйтит полный метр, пускаемый в прокат по остаточному принципу — в сельских клубах. Картину «Не болит голова у дятла» саботируют за «обнажёнку» мозолистых ног и фальшивых стремлений; за то, что Ленинград не парадный; за то, что пионеры курят. Список длинный, смысл один: в совке принято показывать, как плохое становится хорошим, красивым — Асанова показывает, как живое остаётся живым. Показывает, кстати, сплошь импровизационно: она зачитывает сцены, объясняет ситуацию, а дети отыгрывают как умеют. Лексика своя, подростковая, непричёсанная партийностью, реакции — настоящие, рваные, неотрепетированные.

Фильм встречает меня стуком барабанных палочек по подоконнику и «цокотом» ласт на ногах средь школьного коридора. Семиклассник Сева Мухин жаждет стать барабанщиком. Он не столько бренчит на ударных, сколько по миллиметру отвоёвывает право на собственную партию в семье, восхваляющей старшего брата-баскетболиста. Сева дружит с Ирой, девчонкой, подобранной Асановой в гостях у друга. Он таскает её рюкзак, зовёт в кино, ревнует к более старшему и знающему, где у кузнечика уши, Валерке и обижается, когда она зовёт познакомиться с ним под предлогом «ты же всё-таки брат того самого Мухина», просто довесок.

Ира в финале уезжает в Мурманск. Сева бежит за поездом — ему аккомпанируют стук подошв и вой электровоза. Поезд не останавливается, Ира не выглядывает в окно, а цензоры требуют вырезать концовку за безнадёгу. Асанова отказывается: она срывает сроки, бьётся с Госкино за каждую склейку, прячет плёнку от цензора. Дятел стучит по дереву, потому что у него череп приспособлен. Асанова стучит по системе — потому что череп у неё закалён пятилетним простоем. Лента не входит в золотой фонд советского кино, она застревает меж зубьями, как кусок пережаренного мяса. И до сих пор не прожёвана.