Кризис чтения. Дошел до того, что следом за двумя перечитанными Крапивиными и двумя с половиной тру краймами читаю новый роман Марининой. Называется «Тьма после рассвета». Приквел цикла про Каменскую. Действие происходит в 82 году, Каменской чуть за 20. Стайл, как обычно у автора, милицейского протокола, но антисоветчина — лютая, роман именно для этого и написан. Плюс — все ненавидят КГБ. Плюс — множество высказываний про то, как отвратителен авторитаризм, как стыдно неизбежное всеобщее приспособленчество. Порядочно прямых антивоенных высказываний. Маринина меня и раньше раздражала стилем, но не раздражала всем остальным, ей просто позиционирование правильное не нашли. А сейчас вполне зауважал. Но читать это, конечно, не обязательно, у меня просто мозг переполнился.

В очереди на прочтение стоят роман некоего скорее художника, чем писателя, Джеральда Брома «Похититель детей» (обещают мрачный ремейк Питера Пена с картинками), который достался на бумаге, «Степь» Васякиной и «Фарфор» неизвестного мне Юрия Каракура, который кто-то в интернетах рекомендовал. Жду «До февраля» Идиатуллина, как смогу найти в скачиваемом виде — всё отложу.

В очереди на перечитывание — «Нет» Горалик и Кузнецова, «Гимны» Кононова, «Опосредованно» Сальникова и «На кого похож арлекин» Дмитрия Бушуева. Последнюю доперечитывал до середины, отложил, обещаю написать о нем.

До кризиса из относительно актуального прочитал «Сезон отравленных плодов» Богдановой, который не понравился настолько, что я о нем писать не стал, и «Комитет охраны мостов» Дмитрия Захарова, который скорее понравился, текст очень умелый, бодрый, в меру с высказыванием, в меру растерянный, в меру «про меня» (возрастно и по роду деятельности вполне). Однако я настолько остро почувствовал, что не понимаю, зачем сейчас такое читать и, главное, писать, что от рецензии на эту книгу решительно отказался.

Прочитал «Фарфор» Юрия Каракура. Это блестящий во всех смыслах этого слова текст.

Книга вышла в конце 2020 года с блёрбом Татьяны Толстой в серии «Люди, которые всегда со мной», запущенной изданиями Наринэ Абганян. Роман стал лауреатом премий «Рукопись года – 2020» и «Выбор читателей Лайвлиба – 2021», тираж был несколько раз допечатан, но с целевой аудиторией, у которой книга имела успех, я настолько, видимо, не совпадаю, что узнал я о ней совсем недавно из чьего-то рекомендательного списка.

Это дебютная и пока единственная вроде вещь 40+ летнего автора, известного московского учителя литературы. (Сейчас, по результатам гугления, Каракур уехал в Казахстан и преподает там креатив райтинг).

Перед нами автофикшн-роман о 90-х, увиденных и прочувствованных нежным мальчиком младшего школьного возраста. 90-е описаны здесь с любовью, прорисованы тончайшими, подробнейшими мазками и линиями, в них ничего не переврано, не подано с ошибками или с тенденциозными искажениями, как нередко случается (вспомним из свежего «Сезон отравленных плодов» Богдановой, в котором многое воспринимается как чистое вранье).

Главным человеком в жизни героя является бабушка, и расклад здесь в этой связи, конечно, своеобразный: провинциальные 90-е состоят из старушечьих сплетней на скамейке, походов в сад, бытовых нелепостей вроде стирки ковра и получения американской гуманитарной помощи, переживаний о здоровье и готовке еды, а информационное поле и культурный фон составляют идиотические при всей ностальгии сериалы (и вообще телевизор в виде самых попсовых программ) и неофитские попытки советских людей увлечься религией.

Оптика ребенка, исключительно созерцающего этот мир и отражающего события вокруг, как зеркало, как обезьянка, будто бы ничего не понимающего и не предпринимающего, в качестве основного приема нам хорошо знакома: тут вспоминаются из относительно современного, например, «Похороните меня за плинтусом» Санаева, «Случайному гостю» Галактионова, «Похороны кузнечика» Кононова (это если мы берем к тому же только тексты про бабушек) и, конечно, «Ложится мгла на старые ступени» Чудакова. Вообще (ради красного словца) хочется назвать «Фарфор» «Ложится мгла» про 90-е», и где-то это будет верно, но есть большое но. Герои-мальчики у Каракура и Чудакова безусловно родственны: это симпатичные умные ребята с вакуумом внутри, который они каждую минуту пытаются заполнить впечатлениями, чувствами (в том числе чужими), словами, образами, но вакуум этот не заполняется, потому что кругом советская/постсоветская пустота и разреженность воздуха. А вот взрослые герои Каракура и Чудакова — буквально классовые враги. У Чудакова это — умные, образованные, интеллигентные люди, пытающиеся выжить и сохранить свой мир в постапокалипсисе советского безумия, у Каракура — инерционные приспособленцы, из всех новых возможностей выбирающие «Санта-Барбару» по телевизору и религию, понятую на уровне попугая. У Каракура, кажется, никто вокруг не прочитал за роман ни одной сука книжки, как это такое!

Возвращаясь к ребенку-созерцателю, практически лишенному субъектности герою, как ключевому приему подачи текста, скажу: я такой прием скорее активно не люблю. Да я своему коту приписываю большую структурность и осознанность взаимодействия с миром! Будучи ценителем Крапивина, Веркина, Каверина, Стивена даже Кинга, etc., у которых дети-герои поданы противоположнейшим образом, помня собственное детство (чем дальше, тем блядь лучше), я не верю в детей-видеорегистраторов старше лет пяти. У Сальникова в «Петровых» в сцене-воспоминании о елке и Снегурочке такая оптика уместна, потому что герою года 4, а сюжету нужны загадки и волшебство, разгадывающее их. У Каракура говорится то «мне 10 лет», то «я учусь в 5, 6, 7 классе – какая разница» (герой, понятно, растет).

ПРОДОЛЖЕНИЕ 👇

Другой разговор, что Каракур не только и не столько с помощью этого приема работает с читательским восприятием, разрывая мимиметры и заражая своими воспоминаниями других людей, но и припрятывает, прикрывает от читателя несколько важнейших высказываний книги, несколько тем, о которых, видимо, стесняется или не считает возможным говорить громче.

Во-первых, «Фарфор» — это книга в значительной степени о смерти и потерях. Здесь и умирающая от рака целую главу соседка, и погибшая вместе с детьми в автокатастрофе семья, опять же, соседей, и умерший дядя, на примере которого герой пытается осмыслить то, как смерть близких изменяет живых, и, конечно, сама бабушка, которая в итоге проходит все круги сенильного постсоветского ада и умирает. Смерть у Каракура прячется за его фирменными многоэтажными эпитетами, бытовыми мелочами и нейтральной созерцательностью, она притворяется светлой ностальгией, чем-то типа похода за ягодами в лес, рядовым элементом фона, а на самом деле за всем этим прячется крик о том, что герой потерял всё и всех.

Во-вторых, «Фарфор» — это книга о сексуальном становлении героя, причем гомосексуальном. Здесь есть несколько сцен, наполненных эротизмом и аутоэротизмом вполне очевидного свойства, есть история про парасексуальные взаимодействия героя со его другом, который в какой-то момент появляется, а в какой-то момент просто исчезает, и поэтому история развития не получает. Есть глава, в которой взрослый герой со своей любовью (пол которой ни разу не называется напрямую, но всё понятно) приезжает в Стамбул, но в ней любовные, чувственные и телесные переживания и события тщательно приподнакрыты выдуманной историей бабушкиной любви из прошлого, и есть полное ощущение, что эта рифмовка специально выстроена, чтобы те, кому не нужно, не прочли реально важный текст.

Гомосексуальную составляющую книги всё же многие прочли, например, по итогам вышло блестящее интервью с Каракуром в подкасте «Гейпропаганда», рекомендую послушать после прочтения книги. Если послушать вью до чтения, то можно подумать, что Каракур — это какой-то русский Эдмунд Уайт или хотя бы Майкл Каннингем (которого Каракур называет одним из своих любимых писателей), но это далеко не так. О гомосексуальности он считает важным говорить, но не умеет, не видит возможности говорить прямо. В недавнем интервью Елена Шубина отметила, что российским писателям предстоит вспомнить в случае со многими темами эзопов язык. Каракур его уже вспомнил и владеет им отлично.

Тему смерти, катастрофу интеллектуальной, информационной нищеты и гомосексуальность героя, однако, уверен, многие поклонники и поклонницы романа, восхваляющие в отзывах великолепный язык, индуцированную книгой ностальгию и блестящий юмор (бабушка сказала «Жопа»!) просто не считали. Каракур отлично всё спрятал, как прячут слой лука от того, кто лук не ест, в селедке под шубой. Стиль действительно великолепен, можно цитировать страницами. Бабушка говорит не только «жопа», но и взрывается неожиданным филигранным матом. Ностальгия действительно захлестывает волнами. Но книга, при всех перечисленных мной зачем-то недостатках, гораздо глубже.

Пора заканчивать. «Фарфор» Юрия Каракура — великолепный, тонкий, способный доставить реальное читательское удовольствие многослойный роман, который обязательно стоит прочесть. Я перечитаю и буду ждать новых текстов автора.