Перечитал «Альбом для марок» Андрея Сергеева в переиздании РЕШ.

Много лет назад я очень любил эту книгу, которая в издании НЛО называлась OMNIBUS, и, как выяснилось в эти выходные, любил настолько, что многое помню наизусть. Но как-то так случилось, что бумажную книгу у меня в прошлой жизни кто-то зачитал, потом я уехал, здесь не нашел, а в аудио слушать ее почти бессмысленно. Так что я не читал прозу Сергеева лет 20 точно, а в эти выходные дорвался.

Вообще, помню, что переводы (есть в продаже сборник переводов книгой) Сергеева (Фрост и Элиот, Уитмен и Сэндберг, Йейтс и Лоуэлл, Роберт Пейн Уоррен и Аллен Гинзберг и др.) и его собственные поэмы (тут и тут) были для меня вполне важны в юности, а его гибель стала очень болезненным событием. Сергеев погиб, попал под машину, немолодым, в 65, но по ощущениям стороннего читателя он только начинал какой-то новый творческий этап.

В книге две части — собственно роман в рассказах и зарисовках «Альбом для марок» (Русский Букер-1996) и мемуарная проза.

«Альбом для марок» — тоже текст мемуарный, но воспоминания эти не вполне обычные. Короткие рассказики, фрагменты без начала и конца, реестры фактов, фраз, художественных произведений, собранные в единую композицию, охватывающую период с дореволюционного времени по 1960-е. Абсурд, юмор, точность, будто бы подчеркнутая фрагментарностью, создают ощущение полного погружения в чужую память. Очень часто смеешься, чуть реже — по-настоящему злишься, потому что Сергеев отнюдь не добрый мемуарист.

Мемуарная проза, не вошедшая в роман, отличается: здесь ключевой прием — предоставление речи героям, среди которых Чуковский и Зенкевич, Ахматова и Винокуров, Слуцкий и Эрьзя, которые предстают в одном ряду с неизвестными широкой публике персонажами, чьи голоса и воспоминания не менее важны. Как я уже сказал, Сергеев мемуарист недобрый по отношению к своим героям, к прожитым ситуациям, к быту прошлого: здесь нет ни грамма привычных для жанра умиления, кокетства и гордости и очень мало счастья. При этом он предельно адекватен и самокритичен.

Короче, роман и мемуары великолепны, но довольно сложны для восприятия. Конечно, они «рифмуются» с «Ложится мгла на старые ступени» Чудакова по описанному времени и по оптике автора, но несопоставимы по жесткости и непосредственности. Еще вспомнились мемуары Ларисы Миллер «А у нас во дворе», которые тоже повествуют о военной и послевоенной Москве, а затем о молодой литературной среде, но в сравнении с Сергеевым Миллер невозможно читать из-за приторности и завышенной самооценки.

Отдельно скажу о разделе воспоминаний о Бродском. Сергеев с Бродским дружил, и ценен тем, что дружба это была «московская», то есть взгляд на Бродского здесь совсем иной, нежели во многочисленных ленинградских и тем более американских мемуарах. При этом Сергеев вполне Бродским восхищен. Читать очень интересно, но в письмах, которые в книге приведены, Бродский, конечно, выглядит неприятно вплоть до стилистики.

Это какая-то котострофа. Я оба выходных ходил по рынкам и ярмаркам в поисках серотонина. Теперь у меня есть запечёный окорок, еще один вид сала, соленые огурцы и помидоры, отличные мандарины, хурма, груши, ингредиенты полностью на борщ и отдельно на богатые кислые щи (включая репу!), два линя, сельдь иваси, кальмары, свежие польские грибы и рыжики, деревенское топленое молоко и деревенские же сливки, страчателла и черт знает что еще.

Всё это нужно готовить и съедать, но, вернувшись с улицы (там пиздец холодно), я преимущественно сплю под одеялом. Сейчас нужно заставить себя хотя бы обработать грибы и рыбу.

А, да, в качестве чтения я сейчас слушаю в который раз «Оно». Читать глазами собираюсь «Зверь 44» Рудашевского, я прочитал его «Бессонницу», и это хорошо, не хуже, скажем, расхваленного всеми, включая меня, «Года порно» Мамаева. Еще есть миллион всего, от Илишкиной до Войцек, от мемуаров отца Дамера до «Комендани».

Когда я работал врачом-пульмонологом, ко мне как-то пациент-школьник, состоявший на диспансерном учете с астмой, пришел на прием против обыкновения не с мамой, а с отцом. Я спрашиваю: «Ну что, как у вас дела?». Отец пациента делает умное лицо и отвечает: «Доктор, у него всякая апатия к учебе пропала!». И вот я уже 20 лет использую это прекрасное выражение для описания своего текущего состояния: всякая апатия пропала, сука.

(Апдейт: понял, что стоит подчеркнуть: отец пациента имел в виду противоположное сказанному, типа — пропало всякое желание учиться)

#кризисчтения

А теперь всё, стало принято в одном поле с людоедами публиковаться? Целая куча имён из актуальной современной прозы — в одном номере Юности с мразью Долгаревой.

Вечерний книгошопинг. Купил три книги, одну подарили, на одну скидка была, еще на две оформил предзаказ.

Кажется, начну я с Шалашовой. Как нам рассказывает Анастасия Шевченко, в книге речь про фантдопущенный нераспавшийся СССР, подростков («не крапивинские мальчики») и многое другое мной любимое.

Другой разговор, что Шалашова для меня в первую очередь — автор сцен про лежащий на бедре член и раздувающиеся мешочки, конечно. С нетерпением жду новых описаний тела от Александры, не говоря уже о том, что если Подшибякин умудрился в своей книге наляпать ляпов про реалии 1991, то Шалашова с фирменной редактурой от «Альпины» должна наляпать в истории, начинающейся в 1979 году, столько, что заведу-ка я специальный блокнот для выписок. У меня есть чистый с Бродским на обложке.