Прочитал «Валсарб» Хелены Побяржиной, и книга это хорошая. Да и история про дебютный роман из издательского самотека, который попадает в шорт «Большой книги» — интересна.

Побяржина — поэт и переводчица из Беларуси, которая написала свой первый роман, посвятив его, как нередко бывает, детству и малой родине. С любовью, отстраненностью и вниманием к ультралокальной идентичности описанный город Валсарб — это старинный маленький город Браслав на западе Беларуси, которому скоро исполнится целая тыща лет. В современном героине (время действия — плюс-минус перестройка) Валсарбе ничего не происходит, и город живет разве что своей историей. При этом история давняя тихо спит под спудом позднесоветской серости, а на передний план в романе наряду с детскими буднями выходит история времен относительно недавней Второй мировой.

В 1941-1943 в Браславе было одно из крупнейших в Беларуси гетто, в котором фашисты уничтожили около 4500 евреев из города и окрестностей. При этом память погибших достойным образом увековечена долго не была, больше того — немцы почти уничтожили старинное еврейское кладбище в Браславе, а советские власти докончили этот процесс, и кладбище снесли. И только в 90-х память о погибших начали пытаться восстанавливать, был создан мемориал, братские могилы, началось изучение сохранившихся свидетельств и документов.

Детство героини «Валсарба», которую мы наблюдаем в возрасте от 5 до 13 лет, совпало с этими событиями, и город стал для нее в значительнейшей степени местом обитания «бывших людей», погибших узников гетто, чьи голоса девочка слышит, всполохи чьей памяти переживает ярче реальности.
ПРОДОЛЖЕНИЕ 👇

ПРОДОЛЖЕНИЕ
Еще один важнейший момент книги — это Чернобыль, который сперва проходит где-то на периферии восприятия юной героини, в непонятных кухонных разговорах взрослых, а затем, очевидно, приводит к смерти ее любимой младшей двоюродной сестры. Вообще, «идет смерть по улице», конечно, важнейший лейтмотив книги, казалось бы, скроенной из воспоминаний маленькой девочки, при этом подано всё с чувством меры, с очень узнаваемым реалистичным отстранением. Сцены похорон сестры не просто ненавязчиво рифмуются со сценами гибели жертв гетто, но и в целом играют весомейшую роль и для сюжета, и для понимания оптики автора.

Такая важная роль смерти в мировосприятии вполне небольшого ребенка рифмует «Валсарб» с «Фарфором» Юрия Каракура, да и вообще герои похожи: нежные дети, чувствующие больше, чем сами ожидают от себя, дети, которым не хватает любви, информации, слов, этого мира в целом. Только, понятно, у Каракура мальчик, а «Валсарб» — несмотря ни на что, очень девчачья книга, со всеми этими платьицами, косичками, куклами и завистью к более красивым подружкам. Хорошо, что роман кончается, когда героине 13, и нам не приходится читать в очередной раз про 80 школьных влюбленностей. Этот тренд девочковых книг про детство, любовь и их гиперболизируемые проблемы сейчас настолько звучен и заметен, что иной раз приходится делать паузы в чтении актуальных книг или освежать рецепторы чем-нибудь «мужским».

«Валсарб», с одной стороны, в этот тренд книг, которые состоят из тетрадок, переглядок, платочков, клубочков и мармеладок, великолепно встраивается и занимает там важное место, с другой стороны — благодаря тому, как героиня чувствует свой город и прошлое, а также тому, что рассказ о ее детстве резко завершается в момент, когда умирает дед девочки, очень выделяется.

Кстати, дед для героини — главный из живых людей, она считает его богом, дед связывает девочку с тем самым прошлым города, он награждает ее безусловной любовью, в то время как родители «не кормят, не жалеют, избегают» ее. Мать девочки приезжая, она не чувствует ни города, ни дочери, которая плоть от плоти Валсарб. Отец — классический инфантильный недовзрослый, ищущий чего-то всю жизнь. И девочка создает себе мир из рассказов любящего деда, голосов «бывших людей», его города и ожиданий. Такая близость к деду, конечно, напоминает о «Ложится мгла на старые ступени». Но энергичный герой Чудакова на анемичную героиню Побяржиной похож, так скажем, слабо.

Резюмируя: книга хорошая, жанр детских воспоминаний через боль и травму безоговорочно интересен, написано неплохо, причем здесь хорош не столько язык, сколько композиционное чутье Побяржиной. Вполне могу рекомендовать к прочтению, сам буду ждать следующей книги Хелены, чтобы понять больше об авторе. Другой разговор — как не закончить на ложке дегтя — что этот роман делает в шорте «Большой книги», мне сказать трудно. Я прочитал в этот раз уже 8 из 15 текстов этого самого шорта, и у меня такое ощущение, что значительная часть включена туда для количества, мое понимание критериев успеха в, так уж получилось, главной книжной премии совершенно размылось.

🚂 Сегодня — День железнодорожника. Я весь институт, 6 лет, работал в ж/д больнице медбратом, у меня были корки железнодорожника, которые позволяли бесплатно ездить на электричках и были аргументом в тёрках с пацанами с района (район был пристанционный, «Сортировка»). В сочетании с длинными волосами, серьгами в ушах, бородой и очками они производили впечатление.

А также с этими корками я мог раз в год взять бесплатный билет в купе в любую точку и обратно. Каждый год ездил в Москву как король, ходил на Горбушку за кино и музыкой, а за книгами в «Проект ОГИ», Ad Marginem, «Гилею», книжную лавку писателей в Лите и прочие магазины, руководствуясь вырезкой из Ex Libris’а с их адресами. Любимым отчего-то был магазин, название которого я сейчас вспомнить не могу, находился он в Музее Бахрушина на Бахрушина, 31, магазин не гуглится. Я приезжал или на Павелецкую и шел дальше обходить магазины пешком, или на Новокузнецкую, где можно было съесть сначала восхитительный буррито.

С буррито между Киевской-кольцевой и Киевской-радиальной начинался и тот день, когда я ездил на Горбушку. Про Горбушку у меня есть байка. Прихожу я к любимому продавцу артхаусного кино, к которому, напомню, приезжал раз в год, со списком очень нужных фильмов, преимущественно из журнала «Искусство кино», он мне собирает стопку кассет, я понимаю, что мой заработанный на железнодорожниках бюджет почти кончился, и осталось на один фильм. Заглядываю в шпаргалку и прошу «Прощай, моя наложница» Чена Кайге. Продавец смотрит на меня уже всерьез и говорит: «Слушай, а этого нет». Я такой: «Что, расхватали?». Продавец ржет и отвечает: «Да он года два лежал никому не нужный, но в прошлые выходные купили». Я не расстроился, деньги целее будут, расплачиваюсь и собираюсь уходить. А продавец уже мне в спину спрашивает: «А тебе не интересно, кто этого китайца купил вместо тебя?» — «Кто?» — «Кира Муратова!». И вот я уже 30 лет горжусь.

Короче, День железнодорожника для меня праздник. В конце концов, мой дед, сбежав от раскулачивания из деревни в 14 лет в 1938 году в большой город Свердловск, до самой пенсии ремонтировал тепловозы в локомотивном депо, туда же, потерпев окончательную неудачу с попытками высшего образования, пришел на долгие годы и отец. Первый в жизни шашлык я попробовал именно на праздновании Дня железнодорожника на задах этого самого локомотивного депо, шашлык пах уксусом и креазотом. В моей трудовой книжке первая работа была «санитар» в больнице Свердловской железной дороги, и в этой же трудовой была благодарность «за спасение больных при пожаре».

А однажды я поссорился с большой любовью и уехал ночевать к маме. Выхожу утром на балкон прокурить, а в воздухе разносится: «Прощай, со всех вокзалов поезда уходят в дальние края!». Это живой Лев Лещенко поет на недалеком стадионе «Локомотив». Спускаюсь я к своей «Альфа-Ромео», припаркованной у маминого подъезда, а рядом на корточках сидит только что вышедший после 15 лет тюрьмы сосед Женя, с которым мы всё детство играли в футбол. «Довези, — говорит, — меня, Вася, до праздника, уж больно хорошая машина у тебя!».

🍺 Короче, всех с праздником, а я пойду за пивом сквозь 36 градусов жары.

Вот же блин есть новинка, вспомнил. Знаю, что многие Данилова ценят, я же его метод письма активно не люблю, а на эту книжку ругался, еще когда она была постами в Фейсбуке, которыми делился Василевский.