— Саша… — я коснулся лбом ее груди, припал к ней в немой молитве. Кажется, ее имя – единственная молитва, которую я способен послать в эту пожирающую пустоту, в которой нет ничего живого и покровительствующего. Наверное нет… И, кажется, это все, что я хочу говорить. Я бы выговаривал каждую букву, пробуя на вкус каждый звук ее имени! Ведь они во мне разжигали огонь, подкидывали палых веток и хвороста моего безжизненного и бессмысленного древа жизни. Гори! Но все равно, что-то еще застряло в горле, хотя выпирало из самой груди, из самого сердца. Я солгал себе: сказать хотелось многое. — Расскажи мне все, Саш… — прошептал я. — Почему ты не можешь объяснить мне все…

Но такие же черные волосы были и тогда.
Такие же густые ресницы прикрывали пьяный и затуманенный взгляд.
Эти же глаза смотрели на тело моей Любимой.
Этот же мозг переваривал мысль о том, что Ее смерть – любимое событие в моей новой жизни.
Эти же пальцы ласкали Ее в душные летние ночи, когда природа разжигала адовый костер, но нам не хватало искр и жара и хотелось пламени между нашими обнаженными телами.
Эти же губы разрешали грязным и уродским мыслям проникнуть в мир и коснуться Ее ушей.
Эти же ноги, которые теперь действительно принадлежали мне, а не являлись залогом собственного искупления в Лабиринте, выбивали из ее изможденного тела крупицы жизни.