Павел Пепперштейн — про свой роман «Мифогенная любовь каст» и о роли мата в победе:

Кстати, еще когда роман вышел, в конце 1990-х, мне на 9 мая позвонили из какого-то союза ветеранов, сердечно меня поздравили и сказали, что книга им очень понравилась. Настоящих ветеранов ничего там не смутило. Но был, правда, другой контекст. Например, не было табу на мат. А ведь необходимо осознавать роль мата в победе в Великой Отечественной войне.

Замечательный философ Григорий Соломонович Померанц, с которым году в 1986-м, летом, мы оказались соседями по дачам и подружились, рассказывал мне, как он воевал. На тот момент он, молодой человек из интеллигентской семьи, который, возможно, никогда даже не произносил матерных слов, вдруг оказался в роли офицера, и ему потребовалось решить животрепещущий вопрос: как поднять полк в атаку? Как заставить людей вылезти из окопа и побежать под пулями на врага? Какие для этого нужно произнести слова? Он стал пробовать разные варианты и понял, что действуют только две формулировки: «За Сталина, вашу мать!» и «За Родину, вашу мать!» Никакие другие формулировки (например, «За Ленина!» или без «** вашу мать!») не прокатывали. Важно было именно обозначить два сакрализованных начала: материнское и отцовское. Поскольку Померанц уже тогда был интеллектуалом, он научился через рациональное осмысление правильно выкрикивать эти слова и бежать в бой вместе с солдатами.

Эдуард Лимонов и Сергей Курехин исполняют песню Булата Окуджавы Нам нужна одна победа.

На фоне солдаты будущего носят символические ядерные бомбы, которыми Россия готова сокрушить врага.

Д.А. Пригов

Семен Файбисович. «Стекло кабины водителя», 1989 год.

Из книги Корнея Чуковского «Мой Уитмен»:

Недавно найдены черновые наброски поэта, заготовки для задуманных стихов, и среди них есть листок, где каждая строка — о России. Там же рукою Уитмена записано — английскими буквами — несколько русских слов.

«Так как заветнейшая моя мечта, — писал он уже в старости одному русскому, — заключается в том, чтобы поэмы и поэты стали интернациональны и объединяли все страны земного шара теснее и крепче, чем любые договоры и дипломаты, так как подспудная идея моей книги — задушевное содружество людей (сначала отдельных людей, а потом, в конечном итоге, всех народов земли), я буду счастлив, что меня услышат, что со мною войдут в эмоциональный контакт великие народы России».

Цель своей поэзии, ее миссию, ее основную задачу Уитмен видел в этой проповеди интернационального братства, которое может осуществиться лишь при том непременном условии, что люди научатся любить друг друга восторженной, нежной и бурной любовью, без которой самая лучшая демократия в мире, по его ощущению, мертва. Можно изобретать превосходные планы переустройства жизни, но все они, по мысли поэта, останутся бесплодными утопиями, если мы раньше всего не внедрим в наши нравы эту пылкую дружбу-любовь. Это небывалое чувство он ценил в себе больше всего:

Напечатайте имя мое и портрет мой повесьте повыше,
ибо имя мое — это имя того, кто умел так нежно любить...
Того, кто не песнями своими гордился, но безграничным в себе океаном любви, кто изливал его щедро на всех...

(«Летописцы грядущих веков»)

Бродский — про феномен Петербурга: «В родном городе, поскольку там безупречные перспективы, человеческая лажа заметнее на этом фоне. То есть заметно: этот ансамбль должен быть у него задником, а этот — не должен. Не место ему здесь. Такое было ощущение пропорций, в соотношении с которыми строилось твое поведение, твоя речь».

УЛИЧНОЙ ПРОСТИТУТКЕ

Не волнуйся, не стесняйся со мною, — я Уолт Уитмен,
щедрый и могучий, как Природа.
Покуда солнце не отвергнет тебя, я не отвергну тебя,
Покуда воды не откажутся блестеть для тебя и листья
шелестеть для тебя, слова мои не откажутся
блестеть и шелестеть для тебя.

Девушка, возвещаю тебе, что приду к тебе в назначенный час,
будь достойна встретить меня,
Я повелеваю тебе быть терпеливой и благостной,
покуда я не приду к тебе.

А пока я приветствую тебя многозначительным взглядом,
чтобы ты не забыла меня.

Уолт Уитмен

Осенью 1918 года Максим Горький основал в Петрограде издательство «Всемирная литература» или как его все называли — «Всемирки». Целью Всемирок было знакомство читателей с лучшими произве­де­ниями литературы 18-х и 20-х веков. В качестве участников ученой коллегии пригласили Чуковского, Замятина, Блока, Гумилева и других литераторов.

Своеобразным символом «Всемирной литературы» тех лет была Роза (Розалия) Васильевна Рура — старушка, работавшая буфетчицей в здании «Всемирки» и дававшая продукты в долг. У нее был особый альбом для клиентов, куда вписали свои стихи многие поэты Серебряного века:

«Если грустишь, что тебе задолжал я одиннадцать тысяч,
Помни, что двадцать одну мог я тебе задолжать.»

— Осип Мандельштам

«Нет, клянусь, довольно Роза
Истощала кошелек!
Верь, безумный, он — не проза,
Свыше данный нам паек!»

— Александр Блок

«О дева Роза, я в оковах»,
Я двадцать тысяч задолжал,
О сладость леденцов медовых,
Продуктов, что творит Шапшал.
Но мне ничуть не страшно это,
Твой взор, как прежде, не суров,
И я курю и ем конфеты,
«И не стыжусь моих оков».

— Николай Гумилев

«Царица благовоний,
О Роза без шипов!
К тебе и Блок, и Кони,
И Лернер, и Гидони,
И я, и Гумилев,

И Горький, и Волынский,
И сладостный Оцуп,
И Ганзен, и Лозинский,
И даже Сологуб —

Мы все к тебе толпою
Летим, как мотыльки,
Открывши пред тобою
Сердца и кошельки.

Твое благоуханье
Кого не приманит!
И кто из заседанья
К тебе не убежит!»

— Корней Чуковский

Павел Пепперштейн. «Ландшафт на ландшафте», 2015 год.

Для Кабакова смысл мусора амбивалентен. Это не просто негативный аспект физического существования, но ядро самого существования, поскольку реальность раскрывает свою хрупкость и «преходящесть» в форме мусора. По мере разрушения материальной целостности вещи возрастает ее сентиментальная ценность. Объект, утрачивающий функциональность, становясь мусором, — сохраняется на уровне чистого смысла, в памяти. Таким образом, мусор внутренне более идеален и духовен, чем те новехонькие вещи, которые служат нам своей материальной полезностью. От имени одного из своих персонажей, «человека, который никогда ничего не выбрасывал», Кабаков пишет: «Как это ни странно, я чувствую, что именно мусор, та самая грязь, где перемешаны и неотсортированы важные бумаги и простые обрывки, составляет подлинную и единственную реальную ткань моей жизни, как бы смешно и абсурдно это ни выглядело со стороны». Когда вещи раскрывают свою тленность и «ничтожность», они также возрастают в своей эмоциональной и ностальгической ценности. Парадоксальным образом, свалка — это не только кладбище умерших вещей, но и царство их бессмертия, где они раскрывают смысл своего события-с-человеком.

Михаил Эпштейн (на днях признали иноагентом). «Илья Кабаков как мыслитель»

Не успел заметить, как закончились майские

Олег Голосий. «Шторм», 1991 год.

Александр Джикия. «Умирают старые рыбаки», 1988 год.