Что-то грядет
16 апреля в Камерном зале Московской филармонии — «Ангелология». Концерт пройдет при поддержке Союза композиторов России в рамках «Лаборатории Musica sacra nova», объединяющей экспериментальные программы «новой сакральной музыки».
«Ангелология» строится вокруг образа ангела в искусстве и его преломлении в музыке второй половины XX – начала XXI века. Ее концепция была вдохновлена работой «Angelus Novus» (1920 год) Пауля Клее. Название работы задает импульс для исследования процессов, находящихся в русле обновления канона ангелологии в контексте истории искусства.
В программе концерта прозвучат разные воплощения образа ангела — от пророка Иоанна Крестителя («Ангел пустыни» Юрия Буцко) до предвестников лихолетья («Темные ангелы» Максвелла Дэвиса).
Анастасия Бондарева — меццо-сопрано;
Александр Пуленков — фагот;
Инна Якушева — скрипка;
Арсений Безносиков — виолончель;
Сергей Гуделёв — гитара;
Екатерина Рихтер — фортепиано.
16 апреля в 19:00
Билеты по ссылке
16 апреля в Камерном зале Московской филармонии — «Ангелология». Концерт пройдет при поддержке Союза композиторов России в рамках «Лаборатории Musica sacra nova», объединяющей экспериментальные программы «новой сакральной музыки».
«Ангелология» строится вокруг образа ангела в искусстве и его преломлении в музыке второй половины XX – начала XXI века. Ее концепция была вдохновлена работой «Angelus Novus» (1920 год) Пауля Клее. Название работы задает импульс для исследования процессов, находящихся в русле обновления канона ангелологии в контексте истории искусства.
В программе концерта прозвучат разные воплощения образа ангела — от пророка Иоанна Крестителя («Ангел пустыни» Юрия Буцко) до предвестников лихолетья («Темные ангелы» Максвелла Дэвиса).
Анастасия Бондарева — меццо-сопрано;
Александр Пуленков — фагот;
Инна Якушева — скрипка;
Арсений Безносиков — виолончель;
Сергей Гуделёв — гитара;
Екатерина Рихтер — фортепиано.
16 апреля в 19:00
Билеты по ссылке
❤12🔥3🫡3👍1
Мне снилось, что я сплю, когда она без звука
Вошла и села в изголовье дня.
Пересекла поля, открыла дверь, без звука
Вошла и в изголовье села у меня.
Я потянулся к ней, она спокойно
Тень с моего лица в сторонку отвела.
Приподнялась, склонилась и спокойно
Тень от лица, как воду отвела.
Мне снилось, что проснулся я, она без звука
Вспарила надо мной и улетела прочь.
Вдруг потянуло ветром, и она без звука
Вспарила надо мной. И опустилась ночь.
Д.А. Пригов, 1969 год.
Вошла и села в изголовье дня.
Пересекла поля, открыла дверь, без звука
Вошла и в изголовье села у меня.
Я потянулся к ней, она спокойно
Тень с моего лица в сторонку отвела.
Приподнялась, склонилась и спокойно
Тень от лица, как воду отвела.
Мне снилось, что проснулся я, она без звука
Вспарила надо мной и улетела прочь.
Вдруг потянуло ветром, и она без звука
Вспарила надо мной. И опустилась ночь.
Д.А. Пригов, 1969 год.
❤65🔥12🕊9💔2
Сначала ты думаешь, что это утка. Потом понимаешь, что это десерт.
Как и в «In the Mood for Love» – всё не то, чем кажется – именно поэтому так красиво ❤️🔥
Ребята из WU SHU обманули нас и принесли утку вместо десерта. А это он и был
Вонг Карвай бы оценил этот сюжетный поворот на Трубной, 23 ⛩️
Как и в «In the Mood for Love» – всё не то, чем кажется – именно поэтому так красиво ❤️🔥
Ребята из WU SHU обманули нас и принесли утку вместо десерта. А это он и был
Вонг Карвай бы оценил этот сюжетный поворот на Трубной, 23 ⛩️
❤18🫡1
Поэтический текст представляет собой особым образом организованный язык. Язык этот распадается на лексические единицы, и закономерно отождествить их со словами естественного языка, поскольку это самое простое и напрашивающееся членение текста на значимые сегменты. Однако тут же обнаруживаются и некоторые трудности. В качестве текста на некотором языке: русском, эстонском или чешском — стихотворение реализует лишь некоторую часть лексических элементов данного языка. Употребленные слова входят в более обширную систему, которая лишь частично реализуется в данном тексте.
Если мы рассматриваем данный поэтический текст как особым образом организованный язык, то последний будет в нем реализован полностью. То, что представляло часть системы, окажется всей системой.
Последнее обстоятельство весьма существенно. Всякий «язык культуры», язык как некоторая моделирующая система претендует на универсальность, стремится покрыть собой весь мир и отождествить себя с миром. Если же какие-либо участки реальности не покрываются этой системой (например, «низкая природа» или «низкая лексика» не входят в мир высокой поэзии классицизма), то, с ее точки зрения, они объявляются «несуществующими». В результате складывается характеризующая данную культуру система языков-моделей, которые находятся между собой в отношении изоморфизма (подобия), взаимно уподобляясь друг другу как разные модели единого объекта — всего мира.
В этом смысле стихотворение как целостный язык подобно всему естественному языку, а не его части. Уже тот факт, что количество слов этого языка исчисляется десятками или сотнями, а не сотнями тысяч, меняет весомость слова как значимого сегмента текста. Слово в поэзии «крупнее» этого же слова в общеязыковом тексте. Нетрудно заметить, что чем лапидарнее текст, тем весомее слово, тем большую часть данного универсума оно обозначает.
Составив словарь того или иного стихотворения, мы получаем — пусть грубые и приблизительные — контуры того, что составляет мир, с точки зрения этого поэта. Кюхельбекер употребил в одном из стихотворений выражение:
Пас стада главы моей...
Пушкин пометил на полях: «вши?».
Почему Кюхельбекер не заметил комического эффекта этого стиха, а Пушкину он бросился в глаза? Дело в том, что «вшей» не было ни в поэтическом мире Кюхельбекера, ни в той «высшей реальности», которая была для него единственно подлинной реальностью. Они не входили в его модель мира, присутствуя как нечто внесистемное и не существующее в высшем смысле. Лексика поэзии Пушкина, при всей приблизительности этого критерия, строит иную структуру мира:
Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают...
Евгений Онегин.
Поэтому совершенно однозначные в системе Кюхельбекера стихи для Пушкина начинают звучать как двусмысленные.
Таким образом, словарь данного поэтического текс- та будет представлять, в первом приближении, его универсум, а составляющие его слова — заполнение этого универсума. Отношение между ними воспринимается как структура мира.
Поэтический мир имеет, таким образом, не только свой список слов, но и свою систему синонимов и антонимов. Так, в одних текстах «любовь» может выступать как синоним «жизни», в других — «смерти». «День» и «ночь», «жизнь» и «смерть» могут в поэтическом тексте быть синонимами. Напротив того, одно и то же слово может быть в поэзии не равно самому себе или даже оказываться собственным антонимом.
Жизнь — это место, где жить нельзя...
Дом — так мало домашний...
М. Цветаева.
Если мы рассматриваем данный поэтический текст как особым образом организованный язык, то последний будет в нем реализован полностью. То, что представляло часть системы, окажется всей системой.
Последнее обстоятельство весьма существенно. Всякий «язык культуры», язык как некоторая моделирующая система претендует на универсальность, стремится покрыть собой весь мир и отождествить себя с миром. Если же какие-либо участки реальности не покрываются этой системой (например, «низкая природа» или «низкая лексика» не входят в мир высокой поэзии классицизма), то, с ее точки зрения, они объявляются «несуществующими». В результате складывается характеризующая данную культуру система языков-моделей, которые находятся между собой в отношении изоморфизма (подобия), взаимно уподобляясь друг другу как разные модели единого объекта — всего мира.
В этом смысле стихотворение как целостный язык подобно всему естественному языку, а не его части. Уже тот факт, что количество слов этого языка исчисляется десятками или сотнями, а не сотнями тысяч, меняет весомость слова как значимого сегмента текста. Слово в поэзии «крупнее» этого же слова в общеязыковом тексте. Нетрудно заметить, что чем лапидарнее текст, тем весомее слово, тем большую часть данного универсума оно обозначает.
Составив словарь того или иного стихотворения, мы получаем — пусть грубые и приблизительные — контуры того, что составляет мир, с точки зрения этого поэта. Кюхельбекер употребил в одном из стихотворений выражение:
Пас стада главы моей...
Пушкин пометил на полях: «вши?».
Почему Кюхельбекер не заметил комического эффекта этого стиха, а Пушкину он бросился в глаза? Дело в том, что «вшей» не было ни в поэтическом мире Кюхельбекера, ни в той «высшей реальности», которая была для него единственно подлинной реальностью. Они не входили в его модель мира, присутствуя как нечто внесистемное и не существующее в высшем смысле. Лексика поэзии Пушкина, при всей приблизительности этого критерия, строит иную структуру мира:
Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают...
Евгений Онегин.
Поэтому совершенно однозначные в системе Кюхельбекера стихи для Пушкина начинают звучать как двусмысленные.
Таким образом, словарь данного поэтического текс- та будет представлять, в первом приближении, его универсум, а составляющие его слова — заполнение этого универсума. Отношение между ними воспринимается как структура мира.
Поэтический мир имеет, таким образом, не только свой список слов, но и свою систему синонимов и антонимов. Так, в одних текстах «любовь» может выступать как синоним «жизни», в других — «смерти». «День» и «ночь», «жизнь» и «смерть» могут в поэтическом тексте быть синонимами. Напротив того, одно и то же слово может быть в поэзии не равно самому себе или даже оказываться собственным антонимом.
Жизнь — это место, где жить нельзя...
Дом — так мало домашний...
М. Цветаева.
❤15👍4🔥1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Сергей Курёхин — про главные свойства искусства и пищу для рефлексии
❤47🔥7🕊5
BETEP
От мёртвых ветер прилетел
И что-то рассказать хотел.
Не слышала душа-блудница.
Блеск хрусталей ей снова снится.
А ветер бесприютной птицей
Кружил над городом три дня.
Гроб видел, мальчика, коня.
Крестись, простись, не расставайся.
Снежком душистым умывайся
Да в путь-дорожку собирайся.
Да в путь-дорожку дальнюю,
Ко молочку миндальному.
Владимир Богомяков
От мёртвых ветер прилетел
И что-то рассказать хотел.
Не слышала душа-блудница.
Блеск хрусталей ей снова снится.
А ветер бесприютной птицей
Кружил над городом три дня.
Гроб видел, мальчика, коня.
Крестись, простись, не расставайся.
Снежком душистым умывайся
Да в путь-дорожку собирайся.
Да в путь-дорожку дальнюю,
Ко молочку миндальному.
Владимир Богомяков
❤12🕊6😁4
Весенние анонсы
«Вечер музыки Клода Боллинга» в исполнении артистов оркестра «musicAeterna» 29 апреля.
Классический кроссовер – редкий гость в Доме Радио. Солисты оркестра musicAeterna решили отдать дань одному из корифеев этого направления – французскому джазовому пианисту, композитору, автору музыки к более чем 100 фильмов Клоду Боллингу. Превосходный исполнитель и любитель традиционного свинга, он с 1970-х создавал эталонные сочинения, в которых джазовые ритмы и свободная импровизация встречаются с языком классики и барокко. Первыми исполнителями его альбомов становились знаменитые академические музыканты – флейтист Жан-Пьер Рампаль, трубач Морис Андре, скрипач Пинхас Цукерман и виолончелист Йо-Йо Ма.
Сюита для флейты и джазового фортепианного трио, написанная в 1973 году и записанная вместе с Жан-Пьером Рампалем в 1975-м, стала одним из первых – и одним из самых популярных – кроссовер-экспериментов Клода Боллинга. Этот альбом продержался в чартах Billboard более 10 лет и получил номинацию на премию «Грэмми». За первой сюитой в 1986-1987 годах последовала вторая – для того же звездного состава исполнителей. 29 апреля в номерах из обеих сюит будут по очереди солировать флейтисты оркестра musicAeterna, а в первом и последнем сочинениях первого отделения они выступят все вместе.
Во втором отделении концерта трубачи оркестра исполнят Toot Suite – сюиту, написанную в 1980-м и записанную годом позднее. В ней академический трубач-виртуоз Морис Андре играл на нескольких инструментах семейства труб – пикколо, корнете, флюгельгорне и трубах «до» и «ми-бемоль». Солисты musicAeterna в точности повторят этот опыт.
Если классический кроссовер – это движение джаза в сторону классики, то концерт солистов musicAeterna – это ход от классики к джазу. В партиях джазового трио тоже выступят музыканты оркестра, артисты с академической школой и многообразным стилевым опытом – пианист Андрей Бараненко, контрабасист Иван Иванчик и перкуссионист Максим Санин.
29 апреля в 20:00
Билеты по ссылке
«Вечер музыки Клода Боллинга» в исполнении артистов оркестра «musicAeterna» 29 апреля.
Классический кроссовер – редкий гость в Доме Радио. Солисты оркестра musicAeterna решили отдать дань одному из корифеев этого направления – французскому джазовому пианисту, композитору, автору музыки к более чем 100 фильмов Клоду Боллингу. Превосходный исполнитель и любитель традиционного свинга, он с 1970-х создавал эталонные сочинения, в которых джазовые ритмы и свободная импровизация встречаются с языком классики и барокко. Первыми исполнителями его альбомов становились знаменитые академические музыканты – флейтист Жан-Пьер Рампаль, трубач Морис Андре, скрипач Пинхас Цукерман и виолончелист Йо-Йо Ма.
Сюита для флейты и джазового фортепианного трио, написанная в 1973 году и записанная вместе с Жан-Пьером Рампалем в 1975-м, стала одним из первых – и одним из самых популярных – кроссовер-экспериментов Клода Боллинга. Этот альбом продержался в чартах Billboard более 10 лет и получил номинацию на премию «Грэмми». За первой сюитой в 1986-1987 годах последовала вторая – для того же звездного состава исполнителей. 29 апреля в номерах из обеих сюит будут по очереди солировать флейтисты оркестра musicAeterna, а в первом и последнем сочинениях первого отделения они выступят все вместе.
Во втором отделении концерта трубачи оркестра исполнят Toot Suite – сюиту, написанную в 1980-м и записанную годом позднее. В ней академический трубач-виртуоз Морис Андре играл на нескольких инструментах семейства труб – пикколо, корнете, флюгельгорне и трубах «до» и «ми-бемоль». Солисты musicAeterna в точности повторят этот опыт.
Если классический кроссовер – это движение джаза в сторону классики, то концерт солистов musicAeterna – это ход от классики к джазу. В партиях джазового трио тоже выступят музыканты оркестра, артисты с академической школой и многообразным стилевым опытом – пианист Андрей Бараненко, контрабасист Иван Иванчик и перкуссионист Максим Санин.
29 апреля в 20:00
Билеты по ссылке
👍8❤2🔥2
Поль Валери — о поэзии и языке:
1. Весь наш язык состоит из коротких отрывистых грез, и замечательно как раз то, что время от времени мы строим из них поразительно точные и необыкновенно здравые мысли.
2. Чего бы мы стоили без пищи несуществующего? Совсем немногого, и умы наши исчахли бы от безделья, когда бы фантазии, миражи, абстракции, верования, страшилища, догадки и так называемые метафизические проблемы не множили реальные существа и образы в наших природных безднах и потемках. Мифы — души наших поступков и наших страстей. Действовать мы способны не иначе, как устремляясь к некоему призраку. Любить мы умеем лишь то, что творим.
3. Всякий корень и всякое зерно сущего сродни песням и сказкам, витающим у колыбелей. Таков уж своего рода абсолютный закон, что всегда и повсюду, во всякую эпоху цивилизации, в любом веровании, посредством какой угодно системы и во всех отношениях ложное служит опорой истинному, а это последнее безусловно и неотвратимо полагает ложное своим предтечей, своей причиной, своим началом и концом; и оно творит ложное, из которого само стремится возникнуть. Вся древность, вся обусловленность, вся первооснова явлений суть баснословные домыслы, строящиеся по элементарным законам.
4. То, что нарекли символизмом, попросту сводится к общему для многих поэтических семейств (причем семейств враждующих) стремлению «забрать у Музыки свое добро». Такова единственно возможная разгадка этого направления. Мы были вскормлены музыкой, и наши литературные головы мечтали лишь об одном: достичь в языке почти тех же эффектов, какие рождали в нашем чувствующем существе возбудители чисто звуковые. Одни поклонялись Вагнеру, другие Шуману. Я мог бы написать, что они их ненавидели. При такой температуре страстной заинтересованности два эти состояния неразличимы.
5. Что касается чисто поэтического переживания, следует подчеркнуть, что от прочих человеческих эмоций его отличает особое свойство, изумительная черта: оно стремится внушить нам чувство некой иллюзии либо иллюзию некоего мира — такого мира, в котором события, образы, существа и предметы, оставаясь подобными тем, какими заполнен мир повседневности, связаны в то же время непостижимой внутренней связью со всей сферой нашей чувствительности. Знакомые предметы и существа кажутся, если можно так выразиться, омузыкаленными; они сочетались друг с другом отношениями резонанса и стали как бы созвучны нашей чувствительности. С этой точки зрения мир поэзии обнаруживает глубокое сходство с состоянием сна или по крайней мере с тем состоянием, какое подчас возникает во сне.
6. Речь — стихия обыденная и практическая; следовательно, она неизбежно должна быть орудием грубым, ибо каждый им пользуется, применяет его к своим нуждам, стремится переиначить его на свой манер. Как бы она ни вросла в нас, как бы ни укоренилось в нашей душе мышление посредством слова, речь, однако, есть продукт статистической формации и чисто практического назначения. Задача поэта должна, таким образом, заключаться в том, чтобы найти в этом орудии практики средства для построения некой реальности, органически практике чуждой. Как я уже говорил, он призван творить некий мир или некий порядок вещей, некую систему отношений, абсолютно не связанных с порядком практическим.
7. Разделять в стихах сущность и форму, тему и ее раскрытие, звук и смысл; усматривать в ритмике, метрике и просодии нечто такое, что естественно и свободно отрывается от самого речевого высказывания, от самих слов и синтаксиса, — все это свидетельства непонимания или бесчувственности относительно мира поэзии. Пересказывать или же заставлять пересказывать поэму прозой, превращать ее в материал обучения либо проверки знаний это не просто невинные ереси. Нужна настоящая извращенность, чтобы ухитриться столь искаженно толковать принципы искусства, тогда как, напротив, надлежало бы вводить умы в то самое царство слова, которое является прямым антиподом привычной системы обмена значимостей на действия либо идеи.
1. Весь наш язык состоит из коротких отрывистых грез, и замечательно как раз то, что время от времени мы строим из них поразительно точные и необыкновенно здравые мысли.
2. Чего бы мы стоили без пищи несуществующего? Совсем немногого, и умы наши исчахли бы от безделья, когда бы фантазии, миражи, абстракции, верования, страшилища, догадки и так называемые метафизические проблемы не множили реальные существа и образы в наших природных безднах и потемках. Мифы — души наших поступков и наших страстей. Действовать мы способны не иначе, как устремляясь к некоему призраку. Любить мы умеем лишь то, что творим.
3. Всякий корень и всякое зерно сущего сродни песням и сказкам, витающим у колыбелей. Таков уж своего рода абсолютный закон, что всегда и повсюду, во всякую эпоху цивилизации, в любом веровании, посредством какой угодно системы и во всех отношениях ложное служит опорой истинному, а это последнее безусловно и неотвратимо полагает ложное своим предтечей, своей причиной, своим началом и концом; и оно творит ложное, из которого само стремится возникнуть. Вся древность, вся обусловленность, вся первооснова явлений суть баснословные домыслы, строящиеся по элементарным законам.
4. То, что нарекли символизмом, попросту сводится к общему для многих поэтических семейств (причем семейств враждующих) стремлению «забрать у Музыки свое добро». Такова единственно возможная разгадка этого направления. Мы были вскормлены музыкой, и наши литературные головы мечтали лишь об одном: достичь в языке почти тех же эффектов, какие рождали в нашем чувствующем существе возбудители чисто звуковые. Одни поклонялись Вагнеру, другие Шуману. Я мог бы написать, что они их ненавидели. При такой температуре страстной заинтересованности два эти состояния неразличимы.
5. Что касается чисто поэтического переживания, следует подчеркнуть, что от прочих человеческих эмоций его отличает особое свойство, изумительная черта: оно стремится внушить нам чувство некой иллюзии либо иллюзию некоего мира — такого мира, в котором события, образы, существа и предметы, оставаясь подобными тем, какими заполнен мир повседневности, связаны в то же время непостижимой внутренней связью со всей сферой нашей чувствительности. Знакомые предметы и существа кажутся, если можно так выразиться, омузыкаленными; они сочетались друг с другом отношениями резонанса и стали как бы созвучны нашей чувствительности. С этой точки зрения мир поэзии обнаруживает глубокое сходство с состоянием сна или по крайней мере с тем состоянием, какое подчас возникает во сне.
6. Речь — стихия обыденная и практическая; следовательно, она неизбежно должна быть орудием грубым, ибо каждый им пользуется, применяет его к своим нуждам, стремится переиначить его на свой манер. Как бы она ни вросла в нас, как бы ни укоренилось в нашей душе мышление посредством слова, речь, однако, есть продукт статистической формации и чисто практического назначения. Задача поэта должна, таким образом, заключаться в том, чтобы найти в этом орудии практики средства для построения некой реальности, органически практике чуждой. Как я уже говорил, он призван творить некий мир или некий порядок вещей, некую систему отношений, абсолютно не связанных с порядком практическим.
7. Разделять в стихах сущность и форму, тему и ее раскрытие, звук и смысл; усматривать в ритмике, метрике и просодии нечто такое, что естественно и свободно отрывается от самого речевого высказывания, от самих слов и синтаксиса, — все это свидетельства непонимания или бесчувственности относительно мира поэзии. Пересказывать или же заставлять пересказывать поэму прозой, превращать ее в материал обучения либо проверки знаний это не просто невинные ереси. Нужна настоящая извращенность, чтобы ухитриться столь искаженно толковать принципы искусства, тогда как, напротив, надлежало бы вводить умы в то самое царство слова, которое является прямым антиподом привычной системы обмена значимостей на действия либо идеи.
❤21👍4🔥4