Уж скоро меня вновь найдут в капусте
И от кочана не отличат,
Ножом порубят и заквасят
И оставят в банке трёхлитровой лежать.
Мужики откроют банку, пожуют.
Скажут: «Что-то, падла, хренку маловато».
А хренку хорошо побольше, когда поддают.
А я вам, гады, нарочно буду как вата.
Чтобы выплюнули меня изо рта
И выкинули в снег,
Где мне и будет красота.
Правда, могут выбросить и в унитаз.
Ну уж это — как Господь даст.

Владимир Богомяков

Мне снилось, что я сплю, когда она без звука
Вошла и села в изголовье дня.
Пересекла поля, открыла дверь, без звука
Вошла и в изголовье села у меня.

Я потянулся к ней, она спокойно
Тень с моего лица в сторонку отвела.
Приподнялась, склонилась и спокойно
Тень от лица, как воду отвела.

Мне снилось, что проснулся я, она без звука
Вспарила надо мной и улетела прочь.
Вдруг потянуло ветром, и она без звука
Вспарила надо мной. И опустилась ночь.

Д.А. Пригов, 1969 год.

Юрий Лейдерман. «Кухонный старец», 1985 год.

Поэтический текст представляет собой особым образом организованный язык. Язык этот распадается на лексические единицы, и закономерно отождествить их со словами естественного языка, поскольку это самое простое и напрашивающееся членение текста на значимые сегменты. Однако тут же обнаруживаются и некоторые трудности. В качестве текста на некотором языке: русском, эстонском или чешском — стихотворение реализует лишь некоторую часть лексических элементов данного языка. Употребленные слова входят в более обширную систему, которая лишь частично реализуется в данном тексте.

Если мы рассматриваем данный поэтический текст как особым образом организованный язык, то последний будет в нем реализован полностью. То, что представляло часть системы, окажется всей системой.

Последнее обстоятельство весьма существенно. Всякий «язык культуры», язык как некоторая моделирующая система претендует на универсальность, стремится покрыть собой весь мир и отождествить себя с миром. Если же какие-либо участки реальности не покрываются этой системой (например, «низкая природа» или «низкая лексика» не входят в мир высокой поэзии классицизма), то, с ее точки зрения, они объявляются «несуществующими». В результате складывается характеризующая данную культуру система языков-моделей, которые находятся между собой в отношении изоморфизма (подобия), взаимно уподобляясь друг другу как разные модели единого объекта — всего мира.

В этом смысле стихотворение как целостный язык подобно всему естественному языку, а не его части. Уже тот факт, что количество слов этого языка исчисляется десятками или сотнями, а не сотнями тысяч, меняет весомость слова как значимого сегмента текста. Слово в поэзии «крупнее» этого же слова в общеязыковом тексте. Нетрудно заметить, что чем лапидарнее текст, тем весомее слово, тем большую часть данного универсума оно обозначает.

Составив словарь того или иного стихотворения, мы получаем — пусть грубые и приблизительные — контуры того, что составляет мир, с точки зрения этого поэта. Кюхельбекер употребил в одном из стихотворений выражение:

Пас стада главы моей...

Пушкин пометил на полях: «вши?».

Почему Кюхельбекер не заметил комического эффекта этого стиха, а Пушкину он бросился в глаза? Дело в том, что «вшей» не было ни в поэтическом мире Кюхельбекера, ни в той «высшей реальности», которая была для него единственно подлинной реальностью. Они не входили в его модель мира, присутствуя как нечто внесистемное и не существующее в высшем смысле. Лексика поэзии Пушкина, при всей приблизительности этого критерия, строит иную структуру мира:

Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают...

Евгений Онегин.

Поэтому совершенно однозначные в системе Кюхельбекера стихи для Пушкина начинают звучать как двусмысленные.

Таким образом, словарь данного поэтического текс- та будет представлять, в первом приближении, его универсум, а составляющие его слова — заполнение этого универсума. Отношение между ними воспринимается как структура мира.

Поэтический мир имеет, таким образом, не только свой список слов, но и свою систему синонимов и антонимов. Так, в одних текстах «любовь» может выступать как синоним «жизни», в других — «смерти». «День» и «ночь», «жизнь» и «смерть» могут в поэтическом тексте быть синонимами. Напротив того, одно и то же слово может быть в поэзии не равно самому себе или даже оказываться собственным антонимом.

Жизнь — это место, где жить нельзя...
Дом — так мало домашний...

М. Цветаева.