Михаил Эпштейн:
«В одном из главных концертов «Среднерусской возвышенности» в Доме медиков участвовал Никита Алексеев. Никита играл на саксофоне, а потом уехал и, как Державин Пушкину лиру, передал саксофон Дмитрию Александровичу Пригову, который тут же отломал от сакса мундштук. Только его он себе и оставил. Но, надо сказать, он в него все время неистово дудел, кричал кикиморой. Так что инструмент попал в надежные руки и губы. Крик кикиморы стал альтернативой конферансу Сережи Ануфриева, постепенно превратившись в отдельную и незаменимую часть шоу. Кикиморой роль Дмитрия Александровича не заканчивалась — у него были еще две любимые вещи: милицейская фуражка и парик, которые он постоянно натягивал на себя во время концертов. Иногда по отдельности, иногда вместе.
«Мне очень запомнилось выступление Пригова в Лас-Вегасе в 1999 году. Он выступал со своими кричалками — вопил «Евгения Онегина», как кикимора, совершенно истошным голосом, от которого уши хотелось заткнуть. Знаете, есть такая классификация — поэт пути, который находится в постоянном развитии, постоянно меняется, как Лермонтов, и поэт, пребывающий все время в своем космосе, как Тютчев. Мне кажется, что Дмитрий Александрович, несмотря на то что он был очень динамичен в своих отзывах на текущие ситуации, является поэтом именно второго типа. Он пел присущим ему голосом — темы менялись, жанры менялись, а сам он не менялся. У него был жизненный проект, который он выполнил. К этому могло прибавиться еще много чего, но «приговское» все равно бы оставалось неизменным. Меня всегда удивляло, что в публичных чтениях он читал очень ограниченное количество стихотворений. Буквально десять или пятнадцать — стихи про милиционеров, «Куликовскую битву» и так далее. И это притом что он каждый день писал по пять стихотворений и, кажется, поставленную себе задачу — написать 30 000 стихотворений — таки выполнил. Я этого никогда не понимал. Но, возможно, в этом состоял его концептуальный прием: повторять самого себя, тем самым затверживая мемы и как можно более глубоко вгоняя их в сознание слушателей».
«В одном из главных концертов «Среднерусской возвышенности» в Доме медиков участвовал Никита Алексеев. Никита играл на саксофоне, а потом уехал и, как Державин Пушкину лиру, передал саксофон Дмитрию Александровичу Пригову, который тут же отломал от сакса мундштук. Только его он себе и оставил. Но, надо сказать, он в него все время неистово дудел, кричал кикиморой. Так что инструмент попал в надежные руки и губы. Крик кикиморы стал альтернативой конферансу Сережи Ануфриева, постепенно превратившись в отдельную и незаменимую часть шоу. Кикиморой роль Дмитрия Александровича не заканчивалась — у него были еще две любимые вещи: милицейская фуражка и парик, которые он постоянно натягивал на себя во время концертов. Иногда по отдельности, иногда вместе.
«Мне очень запомнилось выступление Пригова в Лас-Вегасе в 1999 году. Он выступал со своими кричалками — вопил «Евгения Онегина», как кикимора, совершенно истошным голосом, от которого уши хотелось заткнуть. Знаете, есть такая классификация — поэт пути, который находится в постоянном развитии, постоянно меняется, как Лермонтов, и поэт, пребывающий все время в своем космосе, как Тютчев. Мне кажется, что Дмитрий Александрович, несмотря на то что он был очень динамичен в своих отзывах на текущие ситуации, является поэтом именно второго типа. Он пел присущим ему голосом — темы менялись, жанры менялись, а сам он не менялся. У него был жизненный проект, который он выполнил. К этому могло прибавиться еще много чего, но «приговское» все равно бы оставалось неизменным. Меня всегда удивляло, что в публичных чтениях он читал очень ограниченное количество стихотворений. Буквально десять или пятнадцать — стихи про милиционеров, «Куликовскую битву» и так далее. И это притом что он каждый день писал по пять стихотворений и, кажется, поставленную себе задачу — написать 30 000 стихотворений — таки выполнил. Я этого никогда не понимал. Но, возможно, в этом состоял его концептуальный прием: повторять самого себя, тем самым затверживая мемы и как можно более глубоко вгоняя их в сознание слушателей».
🔥31❤14
Дмитрий Пригов о Владимире Сорокине:
Я думаю, что Сорокин в современной русской литературе единственный, кто относится к тому разряду величин, каких не возникало после Платонова. Владимир Георгиевич — единственный современный прозаик, о котором можно сказать, «как у Сорокина». Все остальне — хороши они или плохи — редуцируемы к чьему-либо опыту. Даже если взять тексты такого стилиста, как Саша Соколов, не поймешь сразу, кто это написал. Сорокинское письмо узнаваемо безошибочно. Вся нынешняя интересная проза вышла «из шинели» Сорокина. Он породил большой дискурс.
Он рано угадал в себе дар, у него не было особенных метаний и исканий. Умение работать с чужими стилями, от них отстраняться, внедряться в них в качестве раковой опухоли и разрушать их изнутри предполагало очень хороший слух и чувствование внутренней структуры разных стилей. Ему повезло, что он сразу попал в круг, который помог ему утвердиться в убеждении, что это и есть писательство. Попади он в другую среду, неизбежны были бы ломки и комплексы.
Я считал и считаю Сорокина абсолютно талантливым человеком — гением. В современной литературе я завидую только двоим — Рубинштейну и Сорокину. Много раз, читая его вещи, я думал: «Ну почему мне это не пришло в голову?» Это хорошая зависть.
Еще одна важная деталь. Сорокин — это зверь, рожденный для своего времени. У него сильный талант, он мог бы проявиться и в другие времена, но часть его деятельности была бы сокрыта, выходила бы другими сложными путями. А тут всё — время, стилистика, ситуация — дало ему возможность быть свободным и полностью раскрыться. Помимо всего прочего, ощущение свободы в его письме просто поразительно. В другие времена это компенсировалось бы или трагедийностью, или внутренним напряжением, но жеста абсолютной свободы не было бы. Сорокин попал в нужное место в нужное время и явил настоящую свободу. Ему очень повезло. Не могу этого сказать о себе, я родился в другое время, получил другое воспитание, во мне сильны атавизмы — особенно в изобразительном искусстве — классических, академических корней. Со временем, мне кажется, я научился, так сказать, сливать воду в другой желобок. Но это потребовало огромных строительных и конструктивных усилий.
Я думаю, что Сорокин в современной русской литературе единственный, кто относится к тому разряду величин, каких не возникало после Платонова. Владимир Георгиевич — единственный современный прозаик, о котором можно сказать, «как у Сорокина». Все остальне — хороши они или плохи — редуцируемы к чьему-либо опыту. Даже если взять тексты такого стилиста, как Саша Соколов, не поймешь сразу, кто это написал. Сорокинское письмо узнаваемо безошибочно. Вся нынешняя интересная проза вышла «из шинели» Сорокина. Он породил большой дискурс.
Он рано угадал в себе дар, у него не было особенных метаний и исканий. Умение работать с чужими стилями, от них отстраняться, внедряться в них в качестве раковой опухоли и разрушать их изнутри предполагало очень хороший слух и чувствование внутренней структуры разных стилей. Ему повезло, что он сразу попал в круг, который помог ему утвердиться в убеждении, что это и есть писательство. Попади он в другую среду, неизбежны были бы ломки и комплексы.
Я считал и считаю Сорокина абсолютно талантливым человеком — гением. В современной литературе я завидую только двоим — Рубинштейну и Сорокину. Много раз, читая его вещи, я думал: «Ну почему мне это не пришло в голову?» Это хорошая зависть.
Еще одна важная деталь. Сорокин — это зверь, рожденный для своего времени. У него сильный талант, он мог бы проявиться и в другие времена, но часть его деятельности была бы сокрыта, выходила бы другими сложными путями. А тут всё — время, стилистика, ситуация — дало ему возможность быть свободным и полностью раскрыться. Помимо всего прочего, ощущение свободы в его письме просто поразительно. В другие времена это компенсировалось бы или трагедийностью, или внутренним напряжением, но жеста абсолютной свободы не было бы. Сорокин попал в нужное место в нужное время и явил настоящую свободу. Ему очень повезло. Не могу этого сказать о себе, я родился в другое время, получил другое воспитание, во мне сильны атавизмы — особенно в изобразительном искусстве — классических, академических корней. Со временем, мне кажется, я научился, так сказать, сливать воду в другой желобок. Но это потребовало огромных строительных и конструктивных усилий.
5❤57🔥8🫡6🌭2😁1